Лук сочно хрустел на белых зубах. Парень макал его в соль на тряпочке, расстеленной поверх черного мотоциклетного сиденья, — на этом замызганном мотоцикле парень и приехал. Китайский термосок — разрисованная цветная колбаска, поставленная в тряпицу на попа, лучезарно сияла эмалевым боком. Колеса мотоцикла, спицы, двигатель — все было в засохшей глине. Половину могилы он отрыл и теперь решил отобедать. Подумалось с неожиданно открывшейся неприязнью: да перевернись и рухни мир, а он все будет вот так стоять в перемазанных кирзовых сапожищах и сладко хрустеть горькой луковицей!
Понятно ли было его чувство сыну? Костя равнодушно пропустил сквозь большеротого свой взгляд и задержал его на мотоцикле. Могильщик ясными глазами, в которых не ночевало и мысли, посмотрел на них без сочувствия и всякого интереса и стал отворачивать блестящий колпачок термоса. Отвернув, он опрокинул колпачок донышком вниз, поставил его на сиденье, залил доверху горячим чаем, снова схватил грязной рукой и начал торопливо прихлебывать из него, сдувая белый парок, обжигая и причмокивая.
Жалость и неприязнь к убогой трапезе и этому простоволосому парню смешались неотделимо. Сколько жив на земле его сын Костя, сколько долгих лет он, его отец, хирург — столько не может ни на день привыкнуть к чужим несчастьям, страданиям и горю, а этого землекопа даже видения смертей не пробирают — до чего же закален человек! Но ведь и могилы копать надо. Вот выкопает, сядет на замызганную «Яву», даст по газам и покатит, треща, в конторку закрывать наряд или куда еще покатит, а над остальным неужели ему не надо раздумывать? Быть такого не может, чтобы чужое горе ему было нужно как петуху курево — мол, своих забот полон рот, а пока жуй, коли жуется…
Он тогда вздохнул и отвернулся, тут же наткнувшись взглядом на гранитный томб с начертанным на нем пожеланием безвестного графомана:
«Живи так, чтобы, когда ты умер, твоим знакомым стало скучно».
— Да полно терзаться, батя! Ты, наверное, подумал, человек ли о н? — угадав его мысли, тихо сказал сын и взял его мягко под локоть, чего никогда прежде не делал.
— Человек, наверное, — ответил он Косте. — Ч е л о в е к!
— Увы, — так же тихо, не повышая голоса, но окончательно веря в сказанное, отрезал сын, отпуская его локоть, — думаю, не совсем человек… Хотя… Человек! С несокрушимой, крепкой психикой. Это уж точно! И глянь, луком репчатым ее укрепляет, однокле…
— Помолчи, Костя! — попросил он его очень внятно.
Аля все слышала.
«Зачем же ты, сын, так люто и так безжалостно?» Сквозь годы, семь лет уже, шлет он ему этот мучительный вопрос.
Сидела Аля рядом с шофером и беспокойно следила за движениями баранки в быстрых руках водителя, ловко угадывающих скорость и дорогу. Проскакивали светофоры, зеленый и красный свет заливал сверху ее бледный профиль и не задерживался на татуированном между большим и указательным пальцами морском якоре на правой руке чубатого, которого — о том сообщала татуировка — звали Мусой, и годом рождения Муса был тысяча девятьсот пятьдесят четвертого; значит, армию отслужил; скорее всего, был на флоте, в береговых частях, пришел работать на такси, а как новичку, ему для первости доверили старую колымагу.
«Выручай, Муса, жми, родненький!» — молча пожелав так, он снова подумал о билетах на концерт — странно о них думать, потому что Косте было плохо.
«Волга» выкатила на прямой проспект, и теперь, казалось, застыла на месте, а все остальное по бокам стремглав понеслось мимо них пестро-огненной сливавшейся лентой. У Али прахом пойдут завтра все уроки в школе, но ребятишки наверняка будут рады: построже, чем Юрке, преподавала она им английский. А Костя уже, наверное, на операционном столе, и плавится над ним электрический свет из большой чаши бестеневой лампы.
И действительно, операция уже шла.
У парадного подъезда клиники с плоских щербатых ступенек, сплошь усеянных ворохами нападавших кленовых листьев, к подомчавшемуся такси двинулся поджидавший их Николов. Он двинулся с незатушенной сигаретой, степенно, явно обдумывая, ч т о́ он сейчас должен говорить. Непривычно было видеть его без белого халата, но еще не хватало выскакивать в халате на улицу, когда идет операция.
Докуренную сигарету Николов щелчком точно послал в урну, тряхнул пальцами, будто освобождаясь от невидимого табачного пепла, и поправил аккуратный узел широкого модного галстука.
Низенький и плотный, он, хотя и входил в отнюдь не юный возраст и будучи обремененным немалым семейством и красивой женой, все-таки, окончательно бросив пить, стал немного щеголь. В одежде он старался не выбиваться из моды и, как оперный певец, не расставался с лакированными ботинками на чуть утолщенных каблуках. И когда зашел к нему в кабинет после корреспондента, он «взял» Райхан этими же штиблетами. И галстуком. И улыбкой. Пора бы девчонке замуж.
