Она старательно записала перевод первого абзаца и украдкой, но отнюдь не в духе служебной почтительности, посмотрела на Коновалова. Тот держал остро заточенный карандаш, склонившись над бумагами, но глаза их встретились. Коновалов не успел отвести взгляда, обоим стало неловко. Коновалов с преувеличенной деловитостью зашуршал бумагами, досадливо свел темные брови, сморщив загорелый лоб — наверняка успел он в прошлую субботу или воскресенье, выдавшиеся солнечными, побывать на природе — в горах ли, на даче или на охоте, хотя в очках какой из него охотник, рыбак еще туда-сюда. Хотя нет, рыбак из него и охотник — ловкий, сноровистый, быстрый, и очки не помеха. Она думала именно об этом и не видела текста письма, буковки, отстуканные на особого шрифта машинке, расплывались, хотя врубалась она в строки с удесятеренным вниманием. Наконец они вроде бы стали ровнее, и тут она споткнулась о неясное ей слово, и вместо того, чтобы извлечь на помощь Мюллера и расправиться с его помощью с этим противным словом the tabernacle, она перевела его как «молитвенный дом», вспомнив the tabernacle в контексте у Теккерея, а оно в конце концов оказалось «временным переносным жильем». Все-таки как деловитость нашей эпохи корректирует даже, казалось бы, незыблемые атрибуты прошлого.
Нея отбросила мысль об атрибутах и стала думать снова о Коновалове, невольно все ближе и ближе продвигаясь к обжигающей всю ее другой мысли — сказать ему что-нибудь не служебное, например то, что она не представляла его таким, какой он есть. Но ведь не спросишь же его: «А вы, часом, не вырезаете, как Страдивари, Гварнери и Амати, скрипки? На досуге?»
Нея была убеждена, что он великолепно знает, кто такой Страдивари, но ведь не предложит же ей Коновалов: «Давайте вырезать скрипки вместе».
Она обеспокоилась, что переведет и перепишет этот капиталистический текст слишком быстро, и они потом с Коноваловым, вежливо улыбнувшись друг другу, расстанутся н а в с е г д а, если только Коновалов не скажет ей именно вот в эти минуты, спешащие одна за другой, не скажет чего-нибудь, ей в с е р ь е з, но он таки ничего не скажет, потому что у него нет никакой решимости, и она его безнадежно потеряет, даже и не обретя. Нее стало жалко себя, и она посмотрела на Коновалова. Тот оторвал взгляд от бумаг и улыбнулся:
— Что-нибудь не слишком понятно? Так вы пропускайте. Мне дословно ни к чему. Тема, общий смысл, просьбы, выводы. В общем-то я понял, что-то строительное, да?
— Да, — обрадовалась Нея, — строительное. Я вам все пишу, только одно слово тут не ложится в контексте, я его пока латинскими буквами обозначу и сделаю прочерк подлиннее. Пусть вместо голоса у вас останется мой автограф, да еще на двух языках. Это же лучше, честное слово, лучше!
Сказала, и сердце оборвалось.
— Конечно, лучше, — просто отозвался Коновалов, и она увидела, что ему стало хорошо. Он смотрел на нее благодарно и по-мужски. Нея уже знала этот взгляд по двум, до Коновалова, с которыми была б л и з к а. Один был Равиль, ее муж, другой — это случилось позже и давно кончилось — Другом. Тот красивенький, с молодой гривкой, умненький и нагловатый отличник, Боренька Цариков, который собирался на ней жениться на первом курсе в университете, а потом раздумал — не в счет, хотя у нее с ним было все.
Подумав об этом, она еще раз призналась, что все-таки зря показался ей Равиль после двух лет, как они пожили вместе, с е р ы м воробушком, хотя уважать его можно было, но любить — скучно и тягостно. Она его, тихоню и скромницу, очень жалела по-своему, но не очень была рада, когда ее воробушек чудом при своей застенчивости нашел себе Зиякуль — такую же с е р у ю воробьиху, и в один прекрасный день упорхнул из ее, Неиной, жизни, а она, Нея, — из большой и чинной квартиры его родителей, собрав свои нехитрые вещички в чемодан и взяв за руку свою дочь, их внучку.
Его родители даже на лестничной площадке, в расчете на то, что услышат соседи, театрально продолжали требовать оставить внучку у них, но в антракте между переполненными их горячей любовью к внучке тирадами открытым текстом грозились подать на нее в суд, правда, не очень веря в собственные обещания.
Но соседи так ничего и не услышали, потому что почти все были на работе. Хотя ш у м в подъезде поднялся отменный, открылась только дверь внизу, в цоколе, где спокойно обитал многие лета никогда не просыхавший монтер Виктор, которого, однако, все ценили за умение и безотказность починить не только что-нибудь по электричеству, а вообще.
