— Отменно. И я разговаривал, — неожиданно глухо отозвался доктор и перестал быть веселым. — Вернее, они со мной поговорили. В Мурманске. Мне тогда было шестнадцать. Вы что, Неля, не верите, что мне могло быть шестнадцать? — горько усмехнулся доктор. — Вот, дочка, их разговорчики.
Он выставил на край стола левую руку. Нея вздрогнула. Пальцы были без ногтей и расплющены, а на месте большого пальца торчал обрубок.
— А я всю жизнь, Неля, мечтал быть хирургом. Ну хотя бы как Ивановы. Не дали.
— Вас пытали? — прошептала Нея.
— Пытали, дочка. Пытали, да не выпытали! — Доктор снова быстро убрал руку в карман халата и повеселел, — Не грустите, милая! Не всем же быть Толстыми, Сухомлинскими или Ивановыми! Я же вам сказал, двадцать лет как в теннис играю. Теперь нас любой, даже самый страшный дьявол уважает!
«Любой дьявол…»
Николай Васильевич Коновалов оказался не из тех, кого можно было назвать дьяволом, чудовищем или чинушей, правящим службу холодновато-вежливо и деловито, с осознанностью собственной важности и строгой, монастырски впечатанной в чело досадой на неизбежность докучливых визитеров. Нет, на холодного чинушу Коновалов никак не смахивал. И лицо его отнюдь не было обглодано застарелой язвой. И об утехах молодости еще не сложилось у него воспоминательной дистанции. И вообще не виделся он порочным малым. Подтянутый, в костюме, покроем похожем на пургамаевский, и тонкой шерстяной, на спортивный манер, рубашке, с короткой стрижкой, крепкой загорелой шеей и сильными большими руками он выглядел штангистом среднего веса, случайно оказавшимся не в спортивном зале, где он хозяйничал бы на полных правах, а в кабинете, обставленном без вызывающих излишеств, однако же с вполне заметными отступлениями от общепринятых стандартов.
Сбоку нескольких разноцветных телефонов у отлично выточенной модели реактивного истребителя, меченного алыми звездочками, красовался транзисторный приемничек с длинным прутиком антенны. Он был включен, и когда за окнами вверху ворочался гром, в приемнике тоже следом потрескивало и тихая мелодия музыки обрывалась.
Перед Коноваловым на столе с аккуратно сложенными друг на друга папками лежала панка потоньше из плотного красного картона, а с левой руки на специальной тумбочке закрытые удобными чехлами покоились портативная пишущая машинка, табулятор и еще что-то; очевидно, тоже необходимое в работе. На табуляторе стоял маленький, с детский кулачок, глобус, цветной и привлекательный, хотелось толкнуть его пальцем, чтобы он завращался. Перехватив ее взгляд, Коновалов улыбнулся и поправил очки, которые тоже очень шли к его энергичному, немного припухлому — от усталости — лицу.
— А эта штукенция — подарок матушки, она у меня всю жизнь преподавателем географии проработала. А самолетик мне ребята знакомые выточили и подарили как бывшему авиационному волку. Они еще летают, а я вот уже очки ношу да бумаги начальству кропаю и в письмах тону… Но, знаете, не скучно!..
И в подтверждение определенным жестом он как бы скинул сказанное прочь, желая заговорить о другом, наверняка о том, для ч е г о к нему пришла Нея, посмотрел на нее остуженными глазами. Темноволос, а глаза светлые — просто удивительно! Очень спокойные глаза, совсем не строгие. Однако легкая тень приятного, но уже слабо волнующего воспоминания все же скользнула с короткой радостью по открытому лицу Коновалова и сразу исчезла, как исчезает тень высокого облака над вечереющими предгорьями.
Он мог ей и не сообщать об этой штукенции, но сказал же, и она сразу о нем что-то хорошее узнала — и что мать он любит очень, и что есть у него хорошие, на всю жизнь, друзья-летчики, и что он сидит вот здесь, а сам по-прежнему тоскует по ним, хотя и уверен, что его работа не с к у ч н а я.
— Так вы от Бинды? — спросил он испытующе, но не глянул ей в глаза и вроде бы чего-то постеснялся, но сразу же справился с собой — так показалось Нее.
Она кивнула. Плащ Нея оставила внизу в пустом гардеробе и, пока шла длинным широким коридором и читала таблички с фамилиями, поняла, что по сравнению с другими, где на каждой двери было по две, по три и даже по четыре таблички, у Коновалова было большое преимущество — он один занимал большой кабинет с двумя, нет, с тремя столами. Один стол — с приставным столиком в углу — свой, а другой, длинный, обставленный с той и другой стороны стульями, обтянутыми зеленоватой материей, предназначался, очевидно, для совещаний.
— Ну тогда помогите мне, пожалуйста, разобраться с этим письмом, — Коновалов встал и поднял тонкую папку, заранее отложенную от кипы других бумаг, раскрыл ее и придержал лежащие в ней листки. Бросилось в глаза не н а ш е оформление абзацев, чудной рисунок машинописного шрифта, педантичная аккуратность строк, положенных чужой машинкой. — Тут по-английски, полторы странички чистого текста, думаю, времени много у вас не займет.
