— Никто никуда не пойдет, — мгновенно очнувшись от сна, сказал Нехаев. — Самое разумное в нашем положении — находиться у вертолета. Нас уже ищут. Только рассеется туман — прилетят. А в тундре мы потеряемся и погибнем без следа. До ближайшей полярной станции сотни две километров, а чтобы найти старое зимовье, надо точно знать, где оно!
Мы все прислушивались к словам бывалого пилота, стремясь уловить что-то обнадеживающее. Чего греха таить — и я думал, что разумнее было бы сразу же оставить вертолет, стать на лыжи и идти на поиски зимовья. Там все-таки крыша над головой, а возможно, и съестные припасы. Но, оказывается, я не учел, что лыж в вертолете было всего три пары, а даже если бы их хватило на всех, разве Тимошкин и Гордеев в своей легкой обувке могли ими воспользоваться? Совершенно прав Нехаев: если мы и окоченеем здесь, вертолет найдут — и нас вместе с ним, а если уйдем от вертолета — Арктика бесследно погребет нас.
Меня доводы Нехаева убедили, но другие и даже рассудительный Парамонов думали иначе.
— Все же надо попытаться поискать зимовье, — сказал он. — Сил больше нет ждать.
— И послать человека на верную гибель, да? — спросил у него Нехаев. — Вы пойдете?
Парамонов молчал.
— Вы знаете, куда идти? Нет. И я не знаю.
— Я пойду, — вдруг сказал Гордеев. — Я не могу больше сидеть в бездействии. Я сам отвечаю за себя, вы не можете задерживать. Только, конечно, мне надо надеть что-то другое.
— Никто никуда не пойдет, — жестко оборвал его Владимир Иванович. — Повторяю: командую здесь и принимаю решения только я.
И, не обращая больше внимания на Гордеева, спросил:
— Федя, у тебя готово?
— Готово, Владимир Иванович.
— Нет, вы посмотрите, какой командир выискался, — недовольно бормотал себе под нос Гордеев. — Это мы посмотрим, кто командует. Дай только обогреюсь чуток.
От чая Гордеев и не думал отказываться.
Разогретую воду Федя сливал в питьевой бачок, снятый с вертолета, а мы потом нацеживали каждый в свою банку.
От горячей воды, которой каждому досталось по две банки, стало вроде теплее. Настроение улучшилось.
— Кажется, туман редеет, — сказал Юра Тимошкин, — Может, это только здесь, на берегу, ничего не видно, а кругом чисто?
— Аркаша, сходи послушай эфир, — предложил Нехаев второму пилоту.
Аркаша и сам регулярно ходил к вертолету, включал рацию, пытаясь связаться с базой. Увы — безрезультатно.
— Если бы кто летал, я б услышал, — говорил он, — А так не берет: низко сидим.
И на этот раз попытка выйти на связь оказалась безуспешной.
— Тихо, — сказал он, возвратясь от вертолета. — Туман кругом — не летают.
Мы сожгли лыжи, брезентовый полог, из которого была сделана палатна, в ход пошли чемоданчики, портфели… Все прокоптились донельзя, лица, заросшие щетиной, были черны от слоя сажи. Неодолимо клонило в сон.
Когда жечь было уже нечего, Нехаев сказал:
— Теперь будем ходить, сколько хватит сил. Упал, уснул — значит, погиб.
Вертолет ломать мы еще не решались. Он был нашей надеждой на спасение. Начать его ломать — это конец.
И мы, держась друг за друга, стали ходить, как заведенные, вокруг вертолета, потеряв счет времени, ко всему безразличные, отупевшие… «Упасть бы в снег и уснуть! Упасть и уснуть! Упасть и уснуть, и будь что будет!» — вертелось назойливо в голове. Но Владимир Иванович, шедший впереди, упрямо тянул и тянул нас за собой, а Федя из последних сил подталкивал тех, кто отставал.
Мы не сразу заметили, как пошел снег. Он припорошил вертолет, головы и плечи. Пропало темное пятно, где стоял наш чум и горел когда-то костер.
— Вот и все, покроет саваном и нас, и вертолет, — прохрипел Гордеев.
— Да замолчите, вы! — насколько мог громко воскликнул Владимир Иванович. — Снег — это доброе предзнаменование. Значит — похолодало, туман начал конденсироваться, скоро прояснится. Осталось немного потерпеть. Не останавливаться! Не спать!
И мы снова поплелись друг за другом по кругу — в тысячный, а может, в стотысячный раз!
Хотя Нехаев и твердил нам: «Только не останавливаться, только не спать!» — мы все спали на ходу. Это точно, потому что все прозевали момент, когда рассеялся туман и видимость улучшилась.
Первым это заметил Юра Тимошкин.
— Смотрите — горы! — крикнул он и остановился, протирая глаза.
Остановились и мы.
Природа, словно великий художник-декоратор, наконец убрала туманный занавес, чтобы показать дело рук своих. Перед нами открылась величественная картина, которая заставила всех замереть на месте. Далеко за горизонт уходил торосистый, припудренный снежком простор Ледовитого океана. Слева, за нешироким заливом, вставали горы со слизанными, сглаженными злым беспощадным ветром вершинами. На них тоже лежал чистый, свежий снег, и только на крутых откосах чернели сланцевые осыпи. Справа тянулся низменный берег, уходящий в бескрайнюю даль. Сзади — те же невысокие сопки, что и слева, за бухтой. И над всем этим — тишина…
Мы стояли, подавленные и оглушенные этой бескрайностью, этим величием, этой мертвой тишиной.
Но вот кто-то шевельнулся. Заскрипел под ногами снег.
— Где же зимовье? — чуть слышно спрашивает Тимошкин.
