— Давайте перекусим, что-то живот подвело, — сказал Азовский, когда Вячеслав, повинуясь его жесту, остановил машину. — А потом уж будем дуть без передыху. Лады?
Вячеслав завтракать не стал — все те же консервы и хлеб, — закурил, хотя от бензиновых паров и усталости к горлу подступала тошнота. Настроение совсем испортилось. Сейчас бы горячайшего кофе стакан!
Нахабин и Возовиков, перекусив и перекурив, снова с головой завернулись в шубы.
Азовский и Козырев не спали. Азовский вглядывался вперед, прищурив глаза, словно принюхиваясь своим хищным, напоминающим орлиный клюв носом. Козырев дымил папиросой за спиной у водителя. Вячеслав, чувствуя вину, внимательно следил за дорогой. Каждый был занят своими мыслями.
Кочевая жизнь, вольное казацкое положение нравились Азовскому. На сотни верст окрест нет над ним начальников. Он распоряжается собой, подчиненными людьми. Поссовету до его экспедиции дела нет — временный народ. В экспедиции работали и женщины, которые не прочь были пофлиртовать с начальником. Он не избегал этого, но никогда не давал никаких обязательств, не допускал малейших поползновений на свою свободу.
Дома — в Ленинграде — Азовский бывал редко. Дети — сын Андрей и дочь Лена — росли без него, были, в сущности, чужими, потому что он ими не интересовался, и во время редких кратковременных наездов домой чувствовал, что стесняет и детей, и жену.
Набегала со всех сторон белая тундра. Если все время смотреть вперед даже через дымчатые очки, быстро устанут и заболят глаза. Азовский очков не любил, а чтобы искрящийся снег не слепил, глядел вприщур. На мгновение отвлекшись от своих мыслей, он посмотрел вперед. Вдали маячили темные точки.
— Стой! — крикнул он Вячеславу, взмахнув рукой, и даже привстал на месте.
Козырев и Азовский влезли на крышу «гэтээски», оглядели в бинокль окрестности. Километрах в двух отсюда паслись дикие олени. Стадо небольшое — семь-восемь голов.
Водительское место занял Козырев. Двигаться прямо было нельзя — ветер тянул к стаду. Предстояло сделать большой крюк, чтобы выйти с противоположной стороны, отрезать оленям путь отхода в тундру, прижать их к горам.
— Поехали, — кивнул Азовский Козыреву и достал карабин.
Пусть была неудачной рыбалка, наконец-то подфартило. Подстрелить дикого оленя — это ли не фарт? Николай Петрович знал, что охота на диких оленей в этих местах запрещена, так как их осталось совсем мало. Но кто их считал в тундре? Кто узнает? Азовским овладел азарт.
Описав большой полукруг, «гэтээска» начала подкрадываться к стаду. Азовский разлегся на крыше, держа наготове карабин. Вот он постучал несколько раз по брезенту над головой водителя. Козырев выключил мотор. В это же мгновение оглушительно хлопнул выстрел.
И только тогда Вячеслав увидел животных. Они по цвету напоминали оголившиеся из-под снега камни, и, если бы животные не метнулись от выстрела в стороны, их и не заметить бы. Один олень упал на задние ноги, силился подняться и не мог. Другой, с уже заметно выросшими рогами, мотнул головой повелительно и побежал, подгоняя остальных.
«Наверное, вожак стада!»— отметил про себя Вячеслав.
— Попали, попали, Николай Петрович! — орали сзади Нахабин и Возовиков.
Козырев не выдержал, схватил ружье, выскочил из кабины.
Когда «гэтээска» подкатила к подстреленному оленю, он был еще жив.
— Этот не уйдет, — крикнул Азовский, — догоняй стадо!
— Свалимся в ущелье, Николай Петрович, разве не видите? — ответил Козырев.
— Тогда побежали скорей, я попал, по-моему, еще в одного. Он дернулся, я видел. Далеко не уйдет!
Козырев схватил двухстволку, и они с Азовским побежали к краю ущелья, в котором скрылись олени.
Нахабин и Возовиков оглядывали добычу. Это была самка.
— Молодая, видать, ишь шерсть нежная какая.
— Пуля-то, наверное, через бедро в живот пошла, вот она сразу и завалилась.
Вячеслав взглянул в печальные фиолетовые глаза оленухи, — она смотрела с невыразимой мукой, и отошел в сторону. В душе его поднимался протест, он в эту минуту ненавидел и Азовского, и Козырева, и Нахабина, и Возовикова. Пусть убивал один Азовский, все равно он ненавидел их всех, кровожадных и бессердечных.
«Зачем было убивать ее, зачем? С голодухи подыхали, что ли?» — хотелось крикнуть им в лицо.
Козырев и Азовский уже добежали до края ущелья, заглядывали вниз. Вячеслав побежал к ним.
Олени, перебравшись внизу через замерзшую речку, карабкались по противоположному склону, стремясь уйти в горы. Они сливались с камнями и стали видны только тогда, когда выбрались совсем. Теперь им предстояло пересечь лишь небольшое снежное поле. Старый олень с длинной густой шерстью и большими рогами был, очевидно, ранен. Он поднимался по склону, припадая на заднюю ногу. Стадо, сгрудившись за выступом скалы, поджидало своего вожака.
Вожак уже почти перевалил снежный гребень, за которым было спасение. Старому оленю было трудно это сделать, так как почти не сгибалась подстреленная задняя нога.
— Вот он, я же говорил, что попал еще в одного! — воскликнул Азовский. — Я же видел. У меня глаз — ватерпас!
