Теперь она вспомнила о дроу. Как собрать воду? Он не дотянется до этой стены! Ни миски, ни плошки, ни ложки! Потом сообразила. Рубаха! Она метнулась за тканью, разрезала свою бывшую одежду пополам, быстро ополоснула руки и вытерла их как могла о голое тело. Потом приложила кусок полотна к стене и вытирала-вытирала-вытирала. Пока с ткани не потекло. Затем следующий кусок. Она специально собирала воду частями, промачивая насквозь, чтобы её можно было выжимать в рот. Когда тряпка полностью пропиталась водой, бросилась к раненому, в темноте чуть не полетев носом. Вытирала его лицо, губы, шею. От холодного прикосновения он проснулся и, едва осознав, что происходит, набросился на воду, чуть не захлёбываясь, жадно высасывая её из ткани. Утолив первую жажду и напоив «соседа», Ира оторвала от полотна кусок, вытерла своё тело и помогла ему снять камзол и сделать то же самое. Оба молчали, когда она обтирала его. И без слов было понятно, что он испытывает, осознавая, насколько беспомощен. Потом дала ему ещё кусок ткани и вложила в руку, аккуратно тронув место около живота. Промывать рану сама не решилась. Он сделал это на ощупь, в темноте было слышно, как иногда поскрипывают его зубы в попытке сдержать возглас боли или стон. Ира набрала ещё воды и соорудила из камней что-то типа лунки, во всяком случае, на ощупь она таковой казалась, и положила туда рубаху, сложенную в несколько раз. Надеялась, что подобным способом убережёт воду от избыточного испарения. Неизвестно, сколько продлится дождь наверху. Потом бросилась напиваться, слизывая воду со стены. Пила, пока вода не опротивела. Предложила ещё одну порцию дроу. Делая очередной глоток, он блаженно выдохнул и вырубился. Ира укрыла его оставшимся сухим куском ткани, «наполнила» второй кусок водой и убрала в лунку.
Какое же это удовольствие — попить воды! Умыться. Помыть руки. Когда язык снова обрёл подвижное состояние, её будто прорвало. Было в собственном голосе что-то успокаивающее. Говорила обо всём на свете. Сопровождала фразами каждое действие. Пока язык не устал настолько, что не смогла произнести ни слова. Решила немного поспать. Когда проснулась, то услышала, что дроу активно шевелится. Она дала ему очередную порцию воды, которую он выпил, шумно всасываясь в ткань.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Эти слова она произносила уже без акцента. Температура, которую проверяла у дроу всякий раз, когда он просыпался, спала и пока не поднималась. Приступов рвоты больше не было, но садиться начальник с тех пор не пытался. Возможно, рана на животе доставляла неудобства. Желудки громогласно урчали у обоих. Им бы проспать это долгое время ожидания, но уснуть уже получалось с трудом. В какой-то момент Ира не выдержала. Промочив горло, она присела рядом с дроу и, издав полузадушенный смешок, спросила:
—
—
Заводила песню, звучавшую, скорее всего, страшно. Одну за другой перебирала все, что знала, стараясь выбирать мелодичные. «Спи, моя радость, усни»[11], «Тонкая рябина»[12], «Ты слышишь, море?»[13], «Лирическая»[14] Высоцкого про рай в шалаше и даже «Чёрный ворон»[15]. Старые русские напевы, романсы, те песни, что учили в школе, те, что пели на студенческих гулянках, из мультфильмов и кино, колыбельные, напетые на ушко в детстве мамой. О любви. О радости. О надежде. Тягучие и певучие, они преследовали только одну цель — помочь её «сокамернику» уснуть в этой каменной тюрьме. Когда ей казалось, что добилась своего, она сворачивалась в комочек и слушала тишину, считая его дыхание. Вспоминала семью, друзей, родных. Сейчас мысли о них напоминали волшебную сказку, которую слышала когда-то давно. Очень давно.
