Чем ближе подходила Элен к рынку, тем больше людей двигалось по тротуарам в обоих направлениях. Десятки, затем сотни, нагруженных корзинами и сумками горожан. Женщины и мужчины, почтенные старцы и неугомонные дети, носильщики и лакеи, грузчики и водители дилижансов. Сотни людей самых разнообразных слоёв общества и профессий, от обычных домохозяек, до важных чиновников, от простого сапожника до механика; на подступах к рыночным павильонам кипело настоящее человеческое море. А перед самым входом на просторной подъездной площади и вовсе творилась сущая толчея. Там же в хаотичном порядке стояли кареты, повозки и паромобили. На противоположной от рынка стороне находилась омнибусная остановка.
Элен невольно замедлила шаг. Она и представить себе не могла, что здесь окажется столько людей! И всем чего-то надо, и все чего-то тащат! Шум, гвалт, сотни неумолкающих голосов, степенный говор и пронзительные крики, детский плач и собачий лай, конское ржание, вопли зазывал и отборная ругань. Здесь начинались рыночные законы. Рынок жил по своим правилам. В толпе втекающих в распахнутые ворота людей мелькали синие мундиры констеблей. Стражи порядка намётанными взорами выискивали в разношёрстной толпе карманников и воришек. Этой братии здесь было самое раздолье. Вечный прокорм и нескончаемая работа.
Элен тяжело вздохнула. Витающие в осеннем воздухе ароматы потеряли свою волшебную ауру, ещё недавно согревающее солнце стало экономить на жаре своих лучей. Девушка поёжилась и, поудобнее перехватив ручку корзины, решительно двинулась на штурм. Главное — преодолеть давку у входа, а дальше, внутри огромного строения, будет попроще. Стеклянный купол бросал ей в глаза тысячи ярких бликов, словно насмехаясь, но Элен трудно было заставить повернуть назад.
Она не дошла до подъездной площади каких-то полсотни шагов, когда услышала очень странный посторонний звук, ну никак не вписывающийся в гомон муравейника рынка. Это был очень необычный, размеренный, звучащий в одной тональности шум. Он нарастал, как снежный ком и приближался к рынку с западной стороны. Шум катился по широкой улице, отражаясь от булыжной мостовой. Шух-шух-шух. Элен остановилась. Ей стало чертовски интересно. Она взяла левее и, рассекая бурлящую толпу человеческих тел, подбежала к самой обочине проезжей части. Проскользнув между двух крытых повозок, запряжённых подозрительно покосившимися на неё фыркающими лошадьми, Элен выскочила на мостовую и уставилась вдаль. И то, что она увидела, ей сильно не понравилось.
Враз стала понятна причина столь необычных звуков. Помимо Элен, другие горожане, самые внимательные и чуткие, стали крутить головами в поисках источника шума и выходить к проезжей части, минуя заслоняющие обзор запрудившие площадь дилижансы и паромашины.
Шух-шух-шух. Это тёрлись друг о дружку кожа и хлопок, это размеренно печатали шаг сотни обутых в грубые башмаки ног, это надвигалась волна из сотен затянутых в промасленные спецовки и одетых в грязные робы людей. Элен изумлённо и недоверчиво захлопала глазами, когда, наконец, сообразила, из кого состоит поглощающая улицу надвигающаяся орава. С запада, прямо по мостовой, огромной неуправляемой толпой к рыночной площади приближались рабочие. Над головами реяли знамёна, растянулись транспаранты и плакаты. В руках рабочие сжимали древки и шесты. Это была настоящая демонстрация. Митинг. Вот только Элен никак не могла понять — митинг чего? Ей были отлично известны все профессиональные праздники трудового люда. Её отец сам частенько участвовал в праздничных демонстрациях. Но сегодня… Сегодня никакого праздника не было. Да и вид у приближающихся людей был совсем не праздничный. От надвигающейся угрюмой толпы весельем и не пахло.
— Господи, да это же забастовка… — пробормотала девушка, догадавшись прочитать написанные на огромных полотнищах транспарантов лозунги. — Эти люди вышли бастовать!
«ДОЛОЙ КРОВОПИЙЦ!», «ГДЕ НАШИ ДЕНЬГИ?», «ТАК ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ!», «К ЧЁРТУ ПРОФСОЮЗ!», «РАБОТА — ЗНАЧИТ ГОЛОД!», «К ДЬЯВОЛУ ПАРЛАМЕНТ!», «МИНИСТР — ПРЕДАТЕЛЬ!», губы Элен едва шевелились, когда она читала эти страшные надписи. Сказать, что девушка была потрясена, значило ничего не сказать. Она была в шоке. Элен и представить себе не могла, что у кого-то хватит отваги и смелости не только такое написать, но и вынести эти слова на всеобщее обозрение. Это были чудовищные слова, слова, которые призывали к мятежу. Слова, распаляющие пламя бунта. У неё закружилась голова. Девушке стало плохо, корзина едва не выскользнула из ослабевших пальцев. На миг Элен представила, что в этой лаве обозлённых и решительно настроенных людей затерялся и её отец, такой же честный труженик, как и они. Но почему? Почему они вышли на улицу с этими ужасными надписями на плакатах? Неужели? Неужели хотя бы половина того, что они хотят сказать, правда?
