И как в довершение начатого представления, где-то высоко над головой Элен загудели вращающиеся лопасти. Девушка задрала голову и увидела, как над рыночной площадью завис небольшой паровой дирижабль, мягкого типа, с шарообразной оболочкой, компактной подвесной гондолой и выдвинутыми подобно крыльям несущими плоскостями с установленными винтовыми движителями. Скромных познаний девушки хватило, чтобы определить этот небольшой дирижабль как один из полицейских, патрулирующих улицы в тесных кварталах городских высотных зданий. Дирижабль проплыл над рыночной площадью, совершил круговой манёвр, и застыл над рассредоточившимися за паромашинами констеблями на высоте в тридцать ярдов. Из чрева подвесной гондолы, прямо под рубкой пилота, высунулось жерло безоткатного орудия.
Тихий ропот забастовавших рабочих перешёл в угрожающий звон. Демонстранты поняли не хуже Элен, что встречают их отнюдь не с белым флагом, и хлеб-соль никто предлагать не собирается. Так же было понятно и ежу, что палками от плакатов и шестами от знамён особо не повоюешь с карабинами и дирижаблем. Но девушке показалось, что эти люди, на чьих лицах было написано отчаяние и злость, пришли вовсе не воевать. Они пришли просить. Что просить? То, что как они считают, у них отняли. То, что им не дают. Элен подумала, что знает, чего они хотят.
Две противоборствующие стороны застыли друг напротив друга, два полюса, две линии. Стражи порядка и нарушители. Закон и безвластие. Власть и простые трудяги. Их разделяло не более сотни ярдов. А между ними, прижимаясь к обочине, упираясь спиной в холодный фонарный столб, стояла Элен, стройная беззащитная девушка в простеньком платье, с большой плетеной корзиной в руках. Казалось, её совсем не замечают. Полицейские и шахтёры смотрели мимо неё.
Яблочная улица словно вымерла. Опустевшие тротуары, брошенные в спешке то тут, то там сумки и трости, покинутые сбежавшими владельцами паромобили. Вход в укрытые чашей купола рыночные павильоны закрыли прочные ворота. Люди, ещё недавно снующие по улице, словно рабочие пчёлы, попрятались кто куда. Сотни глаз напряжённо следили за происходящими событиями из окон домов и лавок, из-за углов и подворотен. Дурёх, подобно Элен, застывших с разинутым ртом, больше нигде не наблюдалось.
Из гущи полисменов вперёд выбрался вооружённый огромным жестяным рупором пухленький невысокий человек в синем мундире с наградными планками и эполетами на плечах. На коротко стриженой голове у него была форменная фуражка. Человечек поднял рупор и зычно гаркнул:
— С вами говорит старший инспектор отдела по предотвращению административных нарушений Империал-Ярда Хоукинс! Немедленно разойдитесь по домам! Ваша демонстрация несанкционированна. Даю вам ровно пять минут на раздумье. После чего я буду вынужден отдать приказ о пресечении вашего незаконного выступления!
Голос инспектора гремел в жестяной рупор, разносясь над улицей, слова били по ушам. Элен не могла поверить в то, что слышит. Что собирается делать полиция? Неужели они готовы поднять оружие на беззащитных рабочих, идущих по улице с транспарантами и стягами? Они же безоружны! С ними надо как-то договориться. Скорее всего, произошла какая-то ужасная ошибка. Недоразумение, что толкнуло этих людей побросать свои рабочие места и написать на полотнищах провокационные, бичующие правящий режим лозунги.
— Повторяю ещё раз, всем разойтись! Вы не имеете никакого права здесь находиться! Не заставляйте меня идти на крайние меры!
По рядам шахтёров прошёл возмущённый гул. В ответ полетели ругательства и крики, раздался оскорбительный свист. Транспаранты пришли в неистовое движение. Рабочие принялись размахивать плакатами, словно пытаясь привлечь внимание полицейских к пугающим надписям. Из толпы горняков отделился один человек и вышел вперёд. Он был высок и худ, одет в чёрный брезентовый комбинезон, обут в грубые сапоги. Чёрные редкие волосы, трёхдневная щетина на худощавом лице, горящие огнём глаза. В правой руке он сжимал кожаный подшлемник.
Поднятый горняками гул тут же стих. Человек поднял руку в приветственном жесте и громко сказал:
— Меня зовут Стивенс! Мы не враги вам! Мы такие же жители этого города, что и вы! Мы все братья! Выслушайте нас!
Он говорил без рупора. Но его хриплый, усталый голос словно подпитывала некая высшая сила. Во всяком случае, слышно его было не хуже полицейского инспектора.
— У меня нет полномочий вступать с вами в какие-либо переговоры! — ответил Хоукинс. И тут же упрямо добавил: «Разойдитесь по домам! Господом богом клянусь, что никто из вас не пострадает, если вы очистите улицу!»
