«Химик быстро продвигался вперед со своей частью работы, а мне удалось сложить другую часть письма, — писал Бенджамен. — Сопоставление результатов его работы с результатами моей привели нас к поразительным выводам. Дай Бог, чтобы мы были в полнейшем заблуждении, но если наши выводы справедливы, Вы не должны говорить никому о восстановлении письма. Открытия, сделанные нами, так ужасны, что я не могу принудить себя написать о них. Простите, пожалуйста, что я беспокою Вас этим известием. Рано или поздно мы обязаны будем посоветоваться с Вами, и мы считаем нужным приготовить Вас к тому, что Вам предстоит узнать».
Далее было несколько строк, прибавленных мистером Плеймором.
«Обратите серьезное внимание на предостережение мистера Бенджамена, — писал он, — и примите предостережение от меня: Ваш муж — последний из людей, которому я решился бы показать отысканное письмо».
— Берегитесь, Валерия, — сказала миссис Макаллан. — Я не хочу расспрашивать вас, я хочу только предостеречь вас. Юстас, как и я, заметил перемену в вас. Будьте осторожны.
Это было сказано в тот же день вечером, когда мы остались вдвоем. Я сделала все, что могла, чтобы скрыть впечатление, произведенное на меня странным и тревожным известием из Гленинга. Но, прочитав то, что я прочитала, чувствуя то, что я чувствовала, возможно ли было сохранить невозмутимое внешнее спокойствие?
Высказав свое предостережение, миссис Макаллан действительно не сделала никакой попытки выведать мою тайну. Она была, очевидно, права, но мне очень тяжело было остаться одной, не услышав ни слова совета или участия, и решать самой, как я должна была поступить относительно мужа.
Показать ему письмо Бенджамена при слабости его здоровья и имея в виду сделанные мне предостережения было решительно невозможно. Вместе с тем, после того как я уже выдала себя, нельзя было не сказать ему ничего. Я думала об этом всю ночь и к утру решила обратиться к его доверию ко мне.
Я приступила к делу прямо.
— Юстас, — начала я, — твоя мать сказала мне вчера, что ты заметил во мне перемену после того, как я вернулась домой. Это правда?
— Правда, Валерия, — ответил он тихим голосом и не глядя на меня.
— Между нами, — продолжала я, — не может быть недомолвок. Я должна сказать тебе, что я получила вчера у банкира письмо из Англии и это письмо встревожило меня. Но я хочу просить тебя, чтобы ты не требовал у меня объяснений до тех пор, пока я не получу возможность дать их тебе. Поверь, что я прошу этой отсрочки только рада тебя. Поверь моей любви к тебе.
Я замолчала. Он не отвечал. Он, видимо, боролся с собой. Не слишком ли смело я поступила? Не слишком ли я понадеялась на свое влияние? Мое сердце замерло, но я овладела собой настолько, чтобы взять его руку и обратиться опять к его доверию.
— Юстас, — сказала я, — ты знаешь меня. Можешь ты верить мне?
Он взглянул на меня. Когда глаза наши встретились, в его глазах исчезла последняя тень сомнения.
— Обещаешь сказать мне со временем всю правду? — спросил он.
— Обещаю.
— Я верю тебе, Валерия.
В этот же день я написала Бенджамену, уведомляя его, как я поступила, и умоляя его сообщать мне дальнейшие открытия в Гленинге.
После десятидневного промежутка, казавшегося мне бесконечным, я получила второе письмо от моего друга с новой припиской от мистера Плеймора.
