Его болезнь, сказали нам, была расстройством нервов вследствие смерти его жены и последовавших затем событий. Говорили, что он не в силах встать с постели и не может видеться с посторонними. Мы настояли, однако, основываясь на наших инструкциях, чтобы нас впустили в его комнату. Войдя, мы обратились к нему с вопросом, не перенес ли он чего-нибудь из своей прежней спальни в ту, где лежал теперь. Он не ответил ничего. Он только закрыл глаза и был, по-видимому, так слаб, что не мог говорить и даже не замечал нас. Не беспокоя его более, мы приступили к осмотру комнаты.
Несколько минут спустя в коридоре послышался какой-то странный стук, затем дверь отворилась и в комнате появился калека-джентльмен, передвигавшийся самостоятельно в кресле на колесах. Он подъехал прямо к небольшому столу, стоявшему возле постели, и сказал что-то подсудимому таким тихим шепотом, что мы не расслышали ни слова. Подсудимый открыл глаза и поспешно ответил знаком. Мы почтительно объявили калеке-джентльмену, что не можем допустить его присутствия в комнате в такое время. Он не придал никакого значения нашим словам. Он только сказал: «Мое имя Декстер. Я один из старейших друзей мистера Макаллана. Вы здесь лишние, а не я». Мы опять попросили его оставить нас одних и заметили ему, что он доставил свое кресло в такое положение, что мы не можем осмотреть стол. Он засмеялся. «Да разве вы не видите, что это стол и ничего более?» В ответ на это мы заметили ему, что мы действуем на основании законного предписания и что он ответит, если будет мешать нам исполнять наши обязанности. Видя, что учтивые средства не действуют, я откатил в сторону его кресло, а Роберт Лорри между тем овладел столом и перенес его на другую сторону комнаты. Джентльмен страшно рассердился на меня за то, что я осмелился прикоснуться к его креслу. «Мое кресло — это я, — сказал он. — Как бы смеете налагать на меня руки?» Я отворил дверь, потом, чтобы не прикасаться к креслу руками, дал ему хороший толчок палкой и таким образом выпроводил его из комнаты.
Заперев дверь для предупреждения дальнейших вмешательств, я присоединился к Роберту Лорри, чтобы осмотреть вместе прикроватный стол. В столе был только один ящик, и тот оказался запертым. Мы спросили у подсудимого ключ. Он решительно отказался дать его и сказал, что мы не имеем права отпирать его ящики. «Счастье ваше, что я так слаб, что не могу встать с постели», — сказал он нам, вне себя от негодования. Я ответил ему учтиво, что мы обязаны осмотреть ящик и что если он не даст нам ключ, мы принуждены будем послать за слесарем.
Пока мы спорили, раздался стук в дверь. Я осторожно приотворил ее, ожидая увидеть опять калеку-джентльмена. Но за дверью стоял другой джентльмен. Подсудимый приветствовал его как друга и соседа и с жаром попросил у него защиты от нас. С этим джентльменом мы поладили скоро. Он сознался, что пришел по приглашению мистера Декстера, потом сказал нам, что он сам юрист и попросил нас показать ему наше предписание. Прочитав его, он тотчас объявил подсудимому (очевидно, к большому удивлению последнего), что он должен покориться осмотру ящика, но может подать протест, если желает. Затем, без дальнейших объяснений, он достал ключ и сам отпер нам ящик.
Мы нашли в ящике несколько писем и большую книгу с замком и с надписью золотыми буквами: «Мой дневник». Мы, конечно, овладели и письмами и дневником и запечатали их, чтобы передать в канцелярию. Джентльмен между тем написал протест от имени подсудимого и отдал нам его со своей карточкой. По карточке мы узнали, что имели дело с мистером Плеймором. Теперь он один из агентов защиты. Протест и карточка, как и все прочие документы, были переданы в канцелярию. Мы не сделали в Гленинге никаких других сколько-нибудь замечательных открытий.
Наши дальнейшие исследования привели нас в Эдинбург к москательщику, ярлык которого был найден в бюро, и к другим москательщикам. Двадцать восьмого октября начальник сыскной конторы имел уже в своем распоряжении все сведения, какие мы могли доставить ему».
Этим закончились показания Скулкрафта и Лорри. Они, очевидно, послужили во вред подсудимому.
Следующие свидетели поставили моего бедного мужа в еще более критическое положение.
Эндрю Кинли, москательщик из Эдинбурга, показал следующее:
