Я покачала головой, но почувствовала, как горе набухает в моей груди и обжигает глаза. Хорошо, что в манеже, посреди которого мы стояли, было темно. Солнце почти село, и свет падал небольшими золотистыми квадратами на пол, но центр находился в тени. Лошади за моей спиной терпеливо ждали, как всегда. Их тихое фырканье и ржание успокаивали меня.
– Я никогда не хотела тебя исправить. Никогда. По крайней мере, не в том смысле, о котором ты говоришь.
– А в каком?
– В то время я просто хотела, чтобы ты смог полюбить меня в ответ.
– Несмотря на все мои трещины?
– Не говори так, – попросила я, испытывая ту же боль, что и всегда, когда думала, как складывалась его жизнь поначалу.
– Это правда, Джорджия. Ты должна смириться с тем, какой я. Как это сделал я сам.
Его голос звучал так тихо, что мне пришлось наблюдать за его губами, чтобы не пропустить ни слова.
И снова я почувствовала шевеление среди лошадей. Кто-то легонько толкнул меня в спину, затем еще раз – сильнее.
– Калико хочет, чтобы ты подошла ближе, – выдохнул Моисей.
Я шагнула к нему. Калико снова меня подтолкнула, пока между нами с Моисеем не осталось всего несколько сантиметров пространства. Калико протиснулась головой мимо моего плеча и тихо фыркнула, от ее дыхания прядки вокруг моего лица закачались. Глаза Моисея расширились, но дыхание оставалось спокойным, а руки, ласково держащие мои ладони, не дрожали. Затем Калико обошла нас и прижалась телом к спине Моисея. И замерла с опущенной головой и полуприкрытыми глазами. Моисей ощущал ее спиной, но не видел. Тогда я почувствовала трепет в его руках и наблюдала, как он сглатывает и смотрит мимо меня на Сакетта, топтавшегося поблизости. Он тоже подошел ко мне со спины и прижался боком, оказывая мне поддержку. Они с Калико замкнули нас в круге среди теней быстро сгущающихся сумерек, охраняя своими массивными телами и отгоняя хвостами мух.
– Можно кое-что спросить? – прошептала я. Мое сердце стучало так быстро, что я боялась, что Моисей чувствует вибрацию в моих руках.
– Конечно, – так же тихо ответил он.
– Ты когда-нибудь любил меня?
Может, это и несправедливый вопрос, когда нас окружают два детектора лжи весом по пятьсот килограмм каждый, но я больше не могла держать его в себе. – Я любила тебя. В глубине души я знаю, что ты в это не верил. Не верил, что это возможно. Но я любила тебя.
– Джорджия.
Мое имя прозвучало из его уст подобно стону, и из моих глаз полились слезы, быстро стекая по щекам в попытке освободиться от нарастающего давления в моей голове. А затем Моисей обнял меня и притянул к себе, словно черпал силу от стоящей позади него лошади.
– Почему ты не бросала меня? – выдавил он. – Я столько раз говорил тебе уйти, но все тщетно. Ты не давала мне покоя. И я ранил тебя. Из-за меня мы оказались в этой ситуации. Ты знаешь, что я потерял всех, кого любил?
Я яростно замотала головой, уткнувшись лицом в его грудь, и мягкий хлопок его рубашки впитал мои слезы. Я не понимала всего этого. Я думала, что он отвергнул меня, оттолкнул, как всегда. Но теперь мне все стало ясно. И это понимание подхватило все битые осколки моей души и снова скрепило их. Его слова имели исцеляющий эффект. Я больше не хотела сопротивляться ему и тоже обхватила Моисея руками, обнимая его в ответ. Его тело было твердым, крепким, непоколебимым под моим касанием, и я позволила себе положиться на него, как никогда раньше, ни капли не сомневаясь, что он не даст мне упасть. Лошади затоптались, и Сакетт вздрогнул, будто почувствовал мое облегчение. Калико тихо заржала и уткнулась мягким носом в плечо Моисея. И тогда я поняла, что не единственная, кто дрожит.
– Рисуй. Уходи и никогда не оглядывайся. Не люби никого, – прошептал Моисей в мои волосы. – Это были мои законы. Как только я освободился от школы и системы, я уехал. Больше всего мне хотелось рисовать и бежать. Рисовать и бежать. Это единственное, что делало мою жизнь терпимой. А затем появилась ты. И Пиби. И я начал подумывать о том, чтобы нарушить парочку своих законов.
Я слушала с колотящимся сердцем в груди, как он заставлял себя произнести эти слова, и поджала губы в попытке сдержать всхлип, рвущийся из моего горла, чтобы он не вырвался в неподходящую секунду и не заглушил слова, которые я отчаянно хотела услышать.
– В конечном итоге, Джорджия, я нарушил только один. Я полюбил, – просто, четко, решительно произнес он.
Он полюбил.
И в этот момент Калико отошла от него и потрусила в сторону последних лучей солнца, проникающих через дверь в загон. Сакетт медленно последовал за ней, нюхая землю перед собой. Лошади оставили нас с Моисеем наедине, будто их работа здесь была окончена.
