Скорбь, вина, извращенная логика и годы труда, чтобы скрыть свои грехи, чтобы спрятать свое истинное лицо от людей, которые симпатизировали и доверяли ему, – все это постепенно поглощало его человечность, рассудительность, свет, который отделял его от поджидающей тьмы. И вот он здесь – на кухне моей бабушки, на том самом месте, где она умерла, – показывает мне свое настоящее лицо. Должно быть, это такое облегчение. Но он делал это не для того, чтобы покаяться. Не для того, чтобы позлорадствовать или объясниться. А лишь потому, что собирался убить меня, если верить чернильным пятнам по бокам моего зрения. А уж в этом им можно доверять. Заблудшие знали о его намерениях. И пришли, чтобы посмотреть, как он их исполнит.
– Я знал, что все это время ты просто играл со мной. Когда ты нарисовал лицо Молли Таггерт на тоннеле, я понял, что каким-то образом ты обо всем прознал. Догадывался, что ты мог увидеть мое лицо в ту ночь на фестивале. Но ты ничего никому не говорил и вел себя так, будто ничего не знаешь. А затем я увидел стены, после смерти Кэтлин, – его взгляд метнулся к гостиной и стенам, которые не были видны с нашего места. – Все те рисунки. Девушки. Ты нарисовал девушек! И все же… ты по-прежнему молчал. Я не знал, чего ты добивался, и попытался остановиться. Я хотел, чтобы люди решили, что это ты убил тех девушек. Но затем я увидел ее. Четвертого июля. В тот же день, когда умерла Дженни. И выглядела она точь-в-точь как Дженни. Так же улыбалась мне. И она была накурена. Просто в хлам. Той ночью я последовал за ней домой. И убил ее.
Я не знал, о ком он говорил, но подозревал, что о той девушке, которая пропала в День независимости, – которую Таг видел на доске объявлений в баре в Нифае.
– А затем прошлой ночью мы с племянником подъехали к старой мельнице, он отнес какие-то вещи, я ждал его в машине, и вдруг из-за двери выскользнула Джорджия Шеперд и убежала оттуда так, словно ее что-то до смерти напугало. Я сказал Терренсу проехать мимо ее дома и увидел, как она шла с тобой в обнимку. Она знает? Ты рассказал ей про меня?
Я ждал, не зная, чего он хочет, да и какое это имеет значение. У меня не было настроения на задушевные беседы.
– Почему девушки всегда хотят всякую шваль? Дженнифер. Джорджия. Я не понимаю.
Я продолжал хранить молчание, но иронию оценил: убийца с бесчисленным количеством жертв называл
– Я хотел узнать, что задумала Джорджия. Что вы оба задумали. Поэтому, когда Терренс подвез меня домой, я вернулся к мельнице. Я не заходил туда с тех пор, как ее закрыли тридцать лет назад. Просто не было повода. Представляешь мое удивление, когда я увидел твои рисунки на стене? Молли, Сильви, Дженни, все остальные. Не знаю, как ты обо всем догадался или чего от меня хочешь, но ты вернулся в Леван, хотя я сказал тебе держаться подальше. Я предоставил тебе возможность уйти. Но ты все равно вернулся и взялся за старое.
На последних словах его голос повысился от отчаяния, словно он и вправду считал, что все это время я вел какую-то игру в кошки-мышки, которая наконец сломала его. Доусон думал, что я вернулся в Леван из-за него. Думал, что новый рисунок в мельнице – очередная попытка вывести его на чистую воду. И это довело его до грани.
Как ни странно, я не боялся. Мое сердце бешено стучало в груди, и мне было трудно дышать, но это физические реакции. В голове же – части, которая видела то, что больше не видел никто, – я был спокоен. Собран. Люди боятся неизвестности. Но я знал, что меня ждет после смерти, и не боялся. В то же время я понимал, что оставлю Джорджию на милость Джейкоба Доусона. Если он считает, что она знает о его злодеяниях, то убьет ее.
Если уж я умру, то шериф должен уйти вместе со мной. Я не мог оставить его в живых. Даже если Эли увидит, как я убью его.
А он увидит.
Эли стоял левее от меня, на расстоянии вытянутой руки, одетый в пижаму Бэтмена, дополненную плащом и капюшоном. Он одарил меня грустной улыбкой – той же самой, которая заставляла меня гадать, как много в нем осталось от ребенка. У него больше не было тела, которое могло бы расти и указывать на прожитые года и накопленный опыт. Но Эли определенно не выглядел как четырехлетний мальчишка, который ждал, пока кто-то объяснит ему происходящее. Он знал. И все время пытался мне рассказать.
Он являлся мне, чтобы забрать меня домой.
Звук напоминал выхлоп двигателя – далекий, приглушенный, не предвещающий беды. Но мы с Дэйлом Гарреттом все равно хмуро обернулись, навострив уши.
– Это был выстрел, – задумчиво произнес он, глядя на заднее крыльцо дома Кэтлин Райт, находившееся в другой части поля.
И я побежала.
– Джорджия! – крикнул Дэйл. – Стой! Джорджия! Черт тебя побери, девочка!
Я не знала, гнался ли он за мной или искал телефон, но надеялась на последнее. Он был старым и толстым, и я не хотела, чтобы он помер в попытке догнать меня.
