И все равно я сомневался. Эли показывал мне образы, которые напрямую касались его и были важны в его понимании. Он никак не мог смотреть со стороны на свое рождение. Скорее, это было воспоминание Джорджии. Я будто смотрел на все ее глазами, испытывал ее эмоции, боль. Отчаяние. Ее переполняли страх и безнадежность. Я это ненавидел. Ненавидел, что она чувствовала себя так одиноко. Рождение Эли должно было стать праздником. Но во сне она не испытывала никакой радости. Только страх. Только боль.
Впрочем, это мог быть просто сон.
Такую вероятность тоже не стоило исключать. Может, мне настолько хотелось переписать историю, что мое подсознание воссоздало момент, подпитывавший мою вину и сожаления, и перенесло меня в комнату к Джорджии, когда Эли появился на свет? Я вытер капельки с шеи и спустился по лестнице, не включая свет. Мне нужен был стакан воды или чего-то покрепче.
Перед сном я оставил включенной лампу в гостиной. Стена с лицом девушки уже была отшлифована. Прошлым вечером я покрыл ее новым слоем желтой краски, закрашивая Молли, Сильви и остальных безымянных, даже несколько безликих девушек. Мне хотелось больше яркости в комнате. Белый меня утомил. Я достал пиво из холодильника и прижал банку к лицу, разглядывая солнечную светло-желтую стену, лишенную каких-либо мертвых лиц. Пока что, по крайней мере. Остальные стены я закрашу утром.
Я посмотрел вбок, думая о следующем участке, над которым нужно поработать. И увидел, что на дальней стене начала пузыриться краска.
– Вот черт!
Этого я и боялся – что остальные стены тоже придется шлифовать. Но с того момента, как краска на первой стене начала отслаиваться, прошло больше недели. Остальные стены не шелушились и не облупливались. Я подошел к ней и пригладил рукой неровности. И в эту секунду краска слезла, как оберточная бумага, которую развернули и откинули в сторону.
На меня смотрело мамино лицо с грустными глазами и немного мечтательной улыбкой. И тогда я понял, кто послал мне тот сон. Это воспоминание принадлежало не Джорджии. А моей матери.
Странно. С тех пор, как я приехал в Леван, меня постоянно тянуло рисовать. Я пытался себя контролировать и отдавал предпочтение холстам вместо заброшенных зданий, амбаров и горных склонов. Каждый день из-под моей руки выходил новый рисунок Эли. Я не мог остановиться. Некоторые я подарил Джорджии, поскольку хотел поделиться ими с ней, как она поделилась со мной фотографиями. Я отчасти боялся, что в какой-то момент она ворвется ко мне домой и кинет их мне в лицо, обвиняя в том, что я насмехался над ее болью. Но этого не случилось. В какой-то мере я даже об этом жалел, поскольку тогда у меня появился бы повод для ссоры с ней. Повод для встречи.
После того поцелуя я часто сомневался в разумности своего поступка. Он пульсировал, как живой, пурпурными волнами в моей голове. Может, поэтому я и чувствовал необходимость рисовать. Эли нередко являлся мне, показывая все те же мимолетные образы и отрывки из его жизни с Джорджией. Но впервые за все время я рисовал не для мертвых. Даже не для Эли. А для себя. Я хотел увековечить его. Увековечить в памяти Джорджии.
Но сон моей матери и стены, на которых отказывалась держаться краска, выбили меня из колеи. Несколько дней я просто работал над ремонтом и оставил картины в покое. Не хотел переносить воспоминания своей матери на бумагу. Я снова отшлифовал гостиную и покрыл ее всем, что только продавалось в «4Д» – хозяйственном магазине в Нифае – для предварительной обработки старых стен. Новый слой желтой краски вроде пока держался, и я перешел к следующим задачам, занимая себя физическим трудом, если мог справиться самостоятельно, и вызывая профессионалов для всего остального. Наблюдая за Джорджией издалека, я гадал, как, ради всего святого, мне преодолеть эту пропасть между нами.
Несмотря на то, что я временно прекратил рисовать, Эли не перестал делиться со мной новыми образами. Он показывал мне цветы, облака, кексы, сердечки. Рисунки, прикрепленные к холодильнику буквами-магнитиками. Насколько я понимал, он по-прежнему рассказывал мне обо всем, что он любил. Видения были четкими, но мимолетными. Большие красные сердца, кексы, щедро покрытые воздушной белой глазурью, цветы, в существовании которых за пределами детской фантазии я сомневался. Они пестрили всей палитрой красок – самый что ни на есть сад Доктора Сьюза[16]. Я сомневался, что это его плюсы. На этот раз я был уверен, что он действительно пытался мне что-то сказать. Я поймал себя на том, что разговариваю с ним – с мальчиком, который то появлялся, то исчезал из моего поля зрения, никогда не задерживаясь, никогда не изъясняясь простыми словами. Но я все равно говорил с ним, надеясь, что мои ограничения на него не распространялись.
