Закон Моисея полностью

– Ты хоть представляешь, сколько раз я рисовал натюрморты с самыми заурядными вещами? Они всегда казались мне абсурдными, но для людей, для мертвых, они были важны. Пуговицы, вишни, алые розы, хлопковые простыни на бельевой веревке. Однажды я нарисовал изношенный кроссовок, – он сомкнул руки за головой и, похоже, наконец начал осознавать значимость своего открытия, поскольку его смех затих. – А я всегда предполагал, что во всем этом кроется большое значение, которое я никак не мог понять. Семьи любят такие картины. Они приходят ко мне, и я рисую все, что покажут мне их мертвые близкие. Они уходят счастливыми, а я остаюсь с деньгами. Но я никогда не понимал. Мне казалось, что я что-то упускал.

Улыбка сошла с моего лица, и у меня заныло в груди, хоть и не ясно, от радости или боли.

– Но я и вправду кое-что упускал, не так ли?

Моисей покачал головой и повернулся кругом, словно не мог поверить, что наконец-то решил головоломку, которая никогда толком ею и не была.

– Они показывают мне, по чему скучают. Называют свои плюсы. Прямо как Эли… не так ли, Джорджия?

По мне прокатывалась всепоглощающая волна боли. Началось все с малого – легкого покалывания в спине и слабости в ногах. Я это проигнорировала, притворяясь, что у меня еще есть время, что еще слишком рано. Но шли часы, темнело, жар с улицы проник мне в живот, пока я рвала на себе одежду в попытках сбежать от чувства обжигающей боли. Меня сжигали живьем. Я пыталась сбежать от этих мук, пока они переводили дыхание и отступали, словно потеряли меня на несколько минут. Но они всегда меня находили и давили под волной боли.

Хуже боли был только мелочный страх на задворках моего затуманенного сознания. Я отчаянно молилась, как меня и учили. Молилась о прощении и искуплении, о силе и возможности начать все сначала. И больше всего – об убежище. Но что-то мне подсказывало, что мои молитвы не поднимутся выше мерцающего от жара воздуха над моей головой.

Больно. Как же больно. Только бы это прекратилось…

И тогда я взмолилась о помиловании. Хоть о чем-то, что заберет меня на минуту, поможет спрятаться. Всего на минуту. О чем-то, что подарит мне последний миг покоя, о чем-то, что поможет мне справиться с грядущим.

Но мне не дали убежища, и когда туман прояснился, а лихорадка прошла, я взглянула в его лицо и знала, что мои багряные грехи никогда не побелеют, как снег[15].

Я проснулся с рывком, учащенно дыша. Боль ото сна по-прежнему крутила мне желудок, из-за чего я свернулся клубком.

– Какого черта это было? – простонал я, садясь в кровати и вытирая пот со лба.

Это напомнило мне сон об Эли и вонючке Стьюи – сон, который не был сном. А затем, проснувшись, я увидел девушку – кузину Лизы Кендрик. Она прошла через дом и коснулась стены. И между нами установилась связь.

Но пока что я никакой связи не видел. Не в этот раз. Я встал с кровати и поплелся в ванную, чтобы прополоскать горло и умыть лицо холодной водой в попытке остудить жар, который всегда появлялся после подобных эпизодов.

Боль во сне принадлежала не мне. А женщине. Девушке… и она рожала. Ее мысли, боль, а затем и мальчик на руках, в чье сморщенное лицо она всмотрелась, – все это указывало на роды. Мальчик? Полагаю, что так. По крайней мере, она думала о младенце как о нем.

Может, это Эли показывал мне свое рождение, как свой ритуал перед сном? Но нет. Я смотрел на все не глазами Эли. Это не его мысли заполнили мою голову. С другой стороны, я еще никогда не переживал видения так, как с ним. Связь между нами была другой. Более сильной, более детальной. Так что это возможно.