– Она хочет мозаику, – сообщил Кестель. – Алия догадалась о том, что я взялся поймать ее ради того, чтобы узнать о мозаике.
– Это ты рассказал ей?
– Нет, это она рассказала мне. Она хотела меня перекупить посулами. И в Лабиринты я пошел, чтобы скрыться от ее мага, – произнес Кестель и удивился тому, насколько сухо и неприятно прозвучал его голос.
– Это женщина-магиня.
– И о ней ты не сочла нужным упомянуть.
Виана холодно и решительно глянула на него из-под маски.
– И что с того? На тебя же не действует магия. Ты сделал то, что был должен сделать.
Виана отвернулась, смущенно посмотрела на идущего рядом Мильксоана – словно ожидала от Кестеля непристойности. Мильксоан казался невозмутимым и равнодушным.
– Я уверен в том, что Алия сама отдалась в мои руки, потому что хотела. Она сказала, что проклявший меня колдун – не кто иной, как сам ВанБарт, творец мозаики. Алия дала мне понять, что я – всего лишь слепое орудие в чужих руках.
– Это глупо, – не глядя на Кестеля, сказала Виана.
Бесстрастный до сих пор Мильксоан встревожился.
– Госпожа, нам следует быть осторожнее, прятаться.
– Нет нужды.
– В подземельях магия действует слабее, но это не значит то, что она вовсе безопасна. Здесь не Живые лабиринты.
– И что ты теперь сделаешь? – осведомился Кестель, слегка сбитый с толку тем, как его слова подействовали на хунг.
Виана задумалась на минуту, а когда ответила, ее голос был спокойным и ровным.
– Знание Алии ничего, в сущности, не меняет. Если колдунья здесь и не спускает с тебя глаз, то наверняка знает и обо мне. Я и так не планировала ночевать в отеле. Меня ожидает комната во дворце владыки Арголана, защищенная его магами.
– Госпожа, они долго искали вас – а теперь вы перед ними будто выставленная приманка. Нам следует немедленно идти во дворец, – сказал Мильксоан.
Кестелю показалось, что воин очень зол.
– Хорошо, – согласилась Виана, – Кестель, мы справимся без тебя. Можешь возвращаться к себе.
– Я пойду с вами, – сказал он.
– Это излишне. На улице, при свидетелях, со мной ничто не посмеют сделать. Я очень хорошо знаю, как действуют такие колдуньи. Они прячутся в тени, не позволяют себя никому обнаружить. Иди к себе. Встретимся завтра в Театре.
Виана умолкла, затем нерешительно спросила:
– Так ты доделаешь начатое?
– Да, – заверил Кестель.
Виана обняла его с неожиданной теплотой, крепко – будто извинялась. Он неуклюже обнял ее, прижал к себе.
Хунг пошли к дворцу. Если кто-нибудь и заслуживал ночлега в нем, так это Виана ДаХан – Второй генерал хунг.
Письмоводительница отложила гусиное перо, задумалась, глядя перед собой. Затем ее взгляд упал на лежащий рядом на столе, завернутый в тряпье продолговатый предмет, оставленный Вианой ДаХан.
Письмоводительница сглотнула, осторожно развернула тряпки, – и тут же отдернула руку. Лорд Арголана питал слабость к драме и временами соглашался на такое. Ничто так не подстегивает интерес к Арене, как неожиданное окончание зрелищного поединка. Весть об этом разнесется не только по обеим Арголанам, но и далеко за их пределами, притянет к Арене новых зрителей, обожающих кровавые, щиплющие нервы представления.
Кого-то из стражников выгонят, но перед тем он получит условленное вознаграждение. Письмоводительница, как обычно, будет ни при чем, ни в чем лично не заинтересованная, вне подозрений.
Алия Лов умрет в муках. Виану ДаХан повесят.
А она, Письмоводительница, будет молча глядеть на это, и впишет в книгу имена умерших, и не ошибется разделом, и все слова напишет без ошибок. В аккуратности и тщательности записей – смысл ее жизни.
Вечером Кестель пошел в апартаменты, которые снимали хунг. Их там было шестеро плюс карлик.
Хунг, большей частью старцы, были не слишком охочими до разговоров, но Кестель в конце концов выудил из них то, что Виана без помех добралась до дворца, а там получила комнату и охрану магов владыки.
Известие о том принес Парс, но он уже вернулся во дворец и остался там еще с парой хунг как личная охрана Вианы. На большее число воинов не согласились придворные. С ними остался еще и виденный Кестелем карлик, потому что его придворные не посчитали воином.
Кестель припомнил суровый вид того карлика и решил, что придворные крупно ошиблись. Уж кого, а того карлу Кестель на их месте уж точно бы остерегся.
Ночью в отельном номере Кестель вынул из мешка медальон. Серебро его было гладким, холодным и не грелось от руки. Теплело оно лишь в присутствии демонов.
Когда-то медальон был просто портретом Кладии в серебряной оправе. Кладия подарила его, потому что любила Кестеля. Когда за ней захлопнулись врата башни, когда охранником стал дракон, а люди приходили под ту башню умирать, медальон умылся кровью – и переменился, набрал силу.
Кестель открыл медальон. С портрета глядела Кладия.
Сила не ахти какая – но, если бы Кладия умерла, серебро сделалось бы сталью, сталь бы разъела ржа, а мощь шимскара возросла бы многократно – вместе с его стоимостью. Многие колдуны не пожалели бы за него мешок серебра.
