Как полное выражение самобытно-выработанных начал народной жизни, рассмотренная форма народного самоуправления легла в основу всей государственной жизни народа и сохраняла свое значение в продолжение всей истории существования народа в качестве государства. По своему внутреннему характеру эта система самоуправления совершенно безразлична к внешней форме правления - будет ли оно республиканским или монархическим. И в том и в другом случае самоуправление, так глубоко пустившее корни во внутреннюю народную жизнь, вполне сохраняло свое определяющее значение, так что внешняя форма была вполне ее произведением, вызывавшимся тою или другою степенью развития народа. Отсюда, несмотря на изменявшиеся формы правления в еврейском народе - правление судей и монархию, самоуправление оставалось юридически во всей силе и терпело ограничение не от сущности той или другой формы правления, а от злоупотребления представителей ее. Во времена Иисуса Навина народное самоуправление мы находим в состоянии его полного расцвета. Когда являются послы от гаваонитян, чтобы посредством хитрости заключить союз с израильтянами, в Иис. Нав. IX, 6 говорится: "они пришли к Иисусу и сказали мужам израильским", на что израильтяне сказали им". Уже из этого видно, что под израильтянами нужно разуметь только какое-либо отдельное собрание. Но потом в ст. 15 ясно повествуется: "И заключил Иисус с ними мир" и (ст. 18) "начальники общества клялись им". Когда же оказался обман, то "все общество возроптало на начальников", на что "все начальники сказали всему обществу: мы клялись им" и пр. (ст. 19). Здесь очевидно выступает "всенародное собрание" в том его виде, как оно описано нами - с его подразделением на две палаты. О таком же всенародном собрании мы находим известия в первых книгах Царств. "И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму" с просьбою о поставлении царя*(626). Это собрание старейшин далее в ст. 7 и 10 называется "народом": "и пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему царя". Ясно, что здесь выражение "народ" относится к собранию старейшин, представляющих собой народ. А что это собрание действительно имело политическое значение, видно из того, что Самуил, вопреки своему желанию, уступает энергично выраженной народной воле*(627). Известия о народном собрании встречаются и в дальнейшей истории. Так, оно созывалось по случаю избрания царей Давида, Иеровоама, Иоаса, Иосии, Иоахаза и Озии*(628) и по многим другим важным случаям государственной жизни. Ввиду всего этого основною формою государственного управления нужно именно считать, несмотря на изменившуюся внешность, форму народного самоуправления посредством избираемых представителей народа. Зальшюц, подбирая название для такого образа правления, предполагает, что его всего удобнее назвать патриархально-демократическим*(629). В управлении государством, как мы видели выше, участвовал весь народ, но не лично, а при посредстве своих выборных представителей. В таком случае удобство или неудобство формы правления зависит от того, в какой мере то, что постановляют представители, вытекает из смысла и воли народа. В этом отношении форма патриархальной демократии, по мнению Зальшюца*(630), представляет наибольшие удобства. "Старший член дома, семьи стоит по отношению к тем, кого он представляет в народных собраниях, в самой тесной связи. Их интересы, в сущности, суть его собственные интересы, и то, что он определил, что посоветовал, имеет для них обязательную силу. Таково было управление евреев, которое Моисей нашел уже готовым и только дал ему более широкое развитие. Благодаря такому управлению часто одно слово пророка, для распространения которого в то время еще не представлялось таких средств, как ныне, проникало в отдаленнейшие уголки государства. Что решили и приняли старейшины, представители народа, то становилось священным долгом для всего народа. Закон, благодаря разумным установлениям законодателя, имел широкое распространение в народе, и при посредстве целесообразной организации управления всякое новое постановление быстро могло применяться к делу". Целесообразность такого порядка вещей еще яснее выступает от того, что самый закон не навязывался народу, как нечто чуждое ему, но вполне приспособлен к духу и истории народа, был "не недоступен и не далек" для народа, но "весьма близок к нему, в устах и в сердце народа"*(631).
