И даже если допустить невероятную мысль, что в раскованной стройной девушке с макияжем-маской на новом лице без намека на щеки Влад увидел что-то из прошлого, нет ни единой нити, которая привела бы меня к Николя. И уж точно никто не сможет предположить, что я живу в его доме, за городом.
Художник долго не верит, что я не желаю расслабиться, но расстраиваться и не думает. Он достаточно отдохнул на свежем воздухе, чтобы приготовиться к следующему раунду со своим незнакомым знакомцем. Я беру сигареты из сумочки, возвращаюсь на улицу, но чтобы не гас огонек в моих руках, остаюсь на крыльце. И смотрю, смотрю на вечные капли, с наслаждением утопающие в лужах.
Сигареты и дождь помогают дожить до утра, не свихнувшись от мыслей. Рассвет дарит первую чашку кофе, но так как сигареты закончились, меня снова пронизывает сомнениями. Ничего. Осталось недолго.
Николя уезжает в город за новостями и чтобы попутно оставить любовника. И все, что мне остается — верить и ждать. Все, что могла, я сделала. Стрелки часов упрямо не поддаются, кажется, держатся на той же отметке, и все же под вечер сдаются.
Едва услышав подъезжающую машину, выскакиваю на крыльцо, и…
— Пока ничего, — качает головой вернувшийся Николя, и в качестве моральной поддержки вручает мне пачку моих сигарет.
Мы подбадриваем друг друга взглядами, наполненными уверенностью, что все получилось, просто, возможно, новостная лента на сегодняшний день уже забита сенсациями. А потом Николя уходит в мастерскую работать, а я все равно еще один, наверное, в тысячный раз прокручиваю детали нашего плана.
Провинциальные проститутки получили хорошую плату, так что отсюда подвоха не жду. Ни один журналист в здравом уме не откажется от того, чтобы в его карьере появилась еще одна ступень, ведущая вверх. И потом, это же просто снимки, а не тот мерзкий ролик.
Довольно мягкая месть. Я даже не оставила на теле мужчины следы от каблуков, которые так тщательно выбирала. Мне хотелось, чтобы у него появились хоть такие отметины, если нет внутри мелких дыр. Но я не смогла. Не захотела испортить то, что увидела.
Мои губы — грех? Так может считать только тот, кто не видел в постели полуобнаженного Влада. Тот, кто не прикасался к нему, не водил языком по его упругому животу и горячему члену. Тот, кто не пробовал его вкус.
Я оглядываюсь, как будто кто-то может стоять у меня за спиной. А когда понимаю, что все так же одна, позволяю оформиться мысли: «Так может считать один Николя».
Отвлекаясь от бесконечного потока сомнений, лежу в кровати, переключаю каналы и жду новостей, тех самых сенсаций, которые отодвинули нашу. Но говорят о такой ерунде, что я неустанно зеваю — кому интересно, сколько в зоопарке родилось медвежат и кого еще закупили для клеток?
Не понимаю.
Не могу понять, почему молчит пресса и не гудит телевидение о том, как перед свадьбой с любимой невестой развлекается один из самых завидных женихов этого города.
От стресса, нервов и немного от ночного дождя, который целовал меня с удовольствием, мне становится плохо. Утром я не нахожу в себе сил даже подняться на завтрак и не реагирую, когда в доме пахнет свежесваренным кофе.
— Маша, — в комнату заглядывает растрепанный художник.
Он хмурится, подметив и мою вялость, и красные щеки, матерится и уходит, чтобы вскоре вернуться не с кофе, а с малиновым чаем.
— Пей пока это, — строго приговаривает, убирая с моего лица влажные от пота волосы, все же с длинными такая морока. — А я в город за новостями, проверю, как там с организацией выставки, потом в аптеку и сразу к тебе. А ты не вставай!
Он набрасывает на меня еще одно теплое одеяло, пару раз открывает форточку, чтобы проветрить помещение и уезжает. Какое-то время я жду его возвращения, а потом засыпаю.
Странно и непривычно, а может, из-за простуды, но в этом городе мне перестали сниться хоть какие-то сны. А может, все дело в том, что для моего сознания я сама приблизилась к своему сну, даже больше — шагнула в него.
Я открываю глаза, услышав шаги. Нервные — понимаю еще до того, как вижу в дверях Николя.
— Вот наша сенсация, — убийственно спокойным тоном маньяка сообщает художник и протягивает газету, которая смята и чудом не превратилась в рваные клочья.
Мои руки трясутся, я лихорадочно листаю смятые страницы, рву их сама, даже не замечая этого, и лишь на предпоследней обнаруживаю заметку, больше похожую на некролог.
Читаю, еще раз читаю, еще раз листаю страницы, но не нахожу ничего, кроме того самого сообщения.
Никакого скандала.
Никаких снимков, над которыми работало столько людей.
Только сухое известие о том, что Ирина Матвиенко и Влад Тихонов решили перенести дату свадьбы.
Поднимаю на Николя недоуменный взгляд. А он подтверждает то, что я уже знаю, но не хочу принимать.
— Не знаю как, но он выкрутился.
Я не верю в то, что это правда. Не хочу верить. Не принимаю такую правду. Хватаюсь за телефон, бормоча:
— Нам сразу надо было подумать. Какие газеты, Николя? Кто их читает? Потому и публикуют такую муру…
