– Здесь ты прав. А теперь подумайте, чем вы будете расплачиваться завтра. Позволю заметить, от вас троих пришло не так уж много. Твоя рука, Фил, весит кило плюс сто граммов. Всего-навсего. А памятник на другой чаше – почти два центнера. Как вы планируете уравновесить весы за оставшиеся четыре сеанса? Впрочем, это ваше дело. Чего таращишься? Я понимаю, вас слегка утомил этот фильм. Кстати, глазное яблоко весит примерно семь граммов. Лично для тебя, Фил, я могу сделать скидку и засчитать его за десять граммов. Если ты, конечно, решишься. В этом есть свои плюсы – ты больше не сможешь видеть ваше отвратительное кино. Представляешь, два глаза – уже целых двадцать граммов. Как ты думаешь, сколько нужно глазных яблок, чтобы уравновесить чаши весов? Ну, да бог с ними, с глазами. А вот если ты отрежешь ногу, то она будет весить примерно…
– Прекратите. Хватит! – взмолилась Жанна.
– Впрочем, решать вам, – великодушно сказал Ох. – В конце концов, вам решать, с чем расстаться – с глазом или ногой. Сейчас я советую вам отдохнуть и набраться сил. До очередного сеанса осталось несколько часов.
И едва Юрий успел открыть рот, чтобы что-то возразить, как черный фон на экране сменился изображением медных весов.
Утром, в двадцать минут девятого, было спущено очередное ведро с водой, молочной смесью и принадлежностями для ребенка. Чутко спавший Рэд тут же открыл глаза и поспешил отсоединить посылку от троса. Он посмотрел в сторону Жанны. Женщина и ребенок спали.
– Что, старик? Решил полакомиться теплым молочком, пока никто не видит? – насмешливо и горячим шепотом спросил за спиной Есин, и Рэда передернуло.
Режиссер обернулся. Юрий стоял, с трудом сохраняя равновесие. На отекшем, заросшем щетиной лице застыла желчная гримаса, глаза, казалось, тлели, как затухающие угли, рука-обрубок плетью болталась вдоль тела. И хотя кровь больше не сочилась, выглядела конечность жутко – распухшая и лиловая, словно огромный синяк, а ниже наложенного жгута кожа и вовсе начала багроветь. Из глотки мужчины, как из кипящей кастрюли, вырывались клокочущие звуки.
«У него сильный жар, – понял Рэд. – И наверняка температура под сорок».
Он знал, что Юрий провел бессонную ночь. Бродил, спотыкаясь, взад-вперед по «кинотеатру», стонал и кряхтел, скрипя зубами. Садился в угол, что-то бессвязно бормотал под нос, потом поднимался, и все начиналось заново. Мысленно режиссер поражался его выносливости, со страхом задавая себе вопрос: а как бы он себя вел, оставшись без руки? Без наркоза и элементарных больничных условий?!
– Ну, Рэд? – настаивал Юрий. – Признайся, захотелось ведь молочка!
– Я не ворую у детей, – ответил Рэд.
Юрий рассмеялся дребезжащим смехом:
– Ты воруешь человеческие души!
Тем временем вниз спускался пластиковый контейнер – тара для очередного «взноса» за фильм.
Юрий притих, тупо глядя на пустые пластиковые бутылки. Литровые, всего две штуки, и кроме них, в ведре ничего не было.
– Скоро фильм, – нараспев проговорил он, вытаскивая емкости наружу. – Фильм-фильм-фильм…
Локко отнес подгузник и смесь Жанне, которая к тому времени тоже проснулась. Казалось, за ночь она сбросила еще три-четыре килограмма и выглядела как привидение.
Она безучастно наблюдала, как Рэд аккуратно положил перед ней бутылочку со смесью и чистую простыню с подгузником. На этот раз у Жанны не было даже сил поблагодарить режиссера, и она лишь кивнула. Женщина взяла детское питание, чувствуя теплоту бутылочки, и некоторое время раздумывала, стоит ли будить ребенка для кормежки или дать ему поспать еще несколько минут.
Пленница увидела, как к ней расшатанной походкой приближается Юрий, и лицо ее вытянулось. Обнаженный до пояса, грязный и отвратительно воняющий, сплошь покрытый засохшей кровью и с горящими глазами, он выглядел так, словно сошел с экрана прямо во время показа «Седой ночи». Под мышкой Есина была зажата пластиковая бутылка.
– Время утренних анализов, мадам.
Жанна не шелохнулась.
– Я не смогу, – после паузы ответила она. – Я… могу уснуть и больше не проснуться.
– Так часто бывает, – подтвердил Юрий. – Если ты боишься, я тебе помогу, детка.
– Ты мне не нужен.
– Может быть, – хохотнул тот. – Но мы нужны тому веселому парню с погонялом Ох. Точнее, наши запчасти. У них моя дочь. У тебя минута, чтобы принять решение. Начнешь сомневаться, я все сделаю за тебя, нравится тебе или нет. Определяйся, а то Карпыч проснется. Они снова прислали всего две бутылки. Точнее, колбы. Колбы для анализов, хе-хе…
Жанна открыла рот, но тут же плотно сжала губы. Ее горячечный взгляд, словно сканер, ощупывал воспаленную культю Юрия. Края рассеченной кожи подсохли и разлохматились, как старый пергамент, и ее затошнило.
Нет. Уж лучше снова нацедить кровь, чем отрубить себе что-то. По крайней мере, она умрет тихо и незаметно, а не будет мучиться и грызть губы от полыхающей боли.
В глаза, как назло, бросилась отрезанная стопа, которую Юрий с тех пор не вынимал из кармана. Липкая кожа, собранная в гармошку, приобрела гнилостно-серый оттенок. От ноги исходил тяжелый смрад, словно где-то рядом разлагалась кошка.
