Карпыч поежился, отводя взгляд. Его всегда пугала скорость, с которой заводился Фил, – буквально с пол-оборота, одно неосторожно брошенное слово, и он взрывался, как граната.
– Собака все лает и лает, – с тревогой сказал он. – Уже давно утро, кто-то может заинтересоваться…
– Отнеси ей что-нибудь пожрать, – приказал Фил, остывая. – Вон, на кухне полно мяса. Еще от ужина осталось.
Покрутив головой, Карпыч подобрал с пола какой-то потертый пакет и отправился складывать в него останки ребенка. После этого парень вышел на крыльцо.
– А я пока займусь делом, – вслух сказал Фил. – Чтобы никаких следов и зацепок не осталось.
И он двинулся на кухню – на одной из полок он видел бутылку со скипидаром. Пора дом сжечь.
Алексей был единственным из пленников, который провел весь сеанс перед пуленепробиваемым стеклом. На протяжении всего фильма он сидел на стуле, не меняя позы и вперив остекленевший взгляд в экран.
Рэд, оглушенный ударом Юрия, все еще был без сознания. Он продолжал лежать в луже нечистот, словно пьяный забулдыга.
Жанна какое-то время держалась, но вскоре также провалилась в беспамятство. В какой-то момент проснулся ребенок. Не найдя материнской груди, он жалобно захныкал, но ни Юрий, ни Алексей даже не взглянули в его сторону.
Когда фильм закончился, вместо привычных весов на экране внезапно появилась дочь Юрия.
– Жест доброй воли, Фил, – объяснил Ох. – У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы полюбоваться своей дочкой.
Юрий, чье затуманенное сознание к этому времени плавно дрейфовало в сторону глубочайшей отключки, встрепенулся. Собрав последние силы, он стиснул зубы, не давая вырваться наружу стону, затем с огромным трудом поднялся.
– Я хочу… поговорить с ней.
– Это бессмысленно, Фил, – сказал Ох. – Кристина тебя не слышит, я показываю запись. Просто смотри.
И Юрий, затаив дыхание, стал смотреть. Пошли пятнадцать драгоценных секунд, самых дорогих в его жизни. Кристина, все так же облаченная в голубую пижаму, сидела в инвалидной коляске, читая какую-то потрепанную книгу. Ее роскошные густые рыжие волосы цвета расплавленной меди струились по плечам. При этом девушка не выглядела ни напуганной, ни даже подавленной.
Когда время истекло, картинка исчезла, и на мониторе вновь появились огромные весы.
– Что ты дал ей читать, психопат? – проскрипел Юрий. – Книжки Таро? Это дерьмо, которое ты заставлял его жрать вместе с его же кровью?
– Ты слишком плохого мнения обо мне, – обиделся Ох. – Твоя дочь хорошо себя вела, и я дал ей «Анну Каренину». Лично мне очень нравится это произведение… Вообще люблю классику.
– Я не хочу, чтобы ты держал ее в одной комнате с этим чокнутым писателем.
– Не волнуйся, они содержатся раздельно. У Таро сейчас небольшие проблемы. Он и так был шизанутым, а когда стал питаться собственной книгой, и вовсе растерял все свои гайки из башки. Может быть, на это повлияла его собственная нога, которую он вчера съел на ужин. Показать, как он это делал?
Желающих посмотреть на это не нашлось.
Алексей со вздохом встал со стула. После слов невидимого палача о ноге писателя по его телу словно пробежал разряд тока, и перед глазами запульсировал жуткий кадр, который он будет помнить до самой смерти – сумасшедший гигант в маске отпиливает его маме правую руку. Он сделал это с такой легкостью, словно разрезал небольшое деревце. Как только отсеченная по локоть рука отделилась от тела, страшная короткометражка оборвалась, после чего начался фильм. И целый час Алексей со смиренным видом таращился в экран. Его помутневшие глаза созерцали «Седую ночь», а мозг вновь и вновь прокручивал безумную сцену с матерью.
Он ненавидел себя за трусость. Ненавидел за то, что жутко боится боли. Он ненавидел этого гребаного психа по кличке Ох, его брата в грязном комбинезоне, который отпилил маме руку. Ненавидел этот чертов подвал из стальных пластин, Жанну и Юрия, в особенности этого ублюдка Рэда, из-за которого все, собственно, и началось. Он ненавидел даже этого несчастного ребенка, который вот уже десять или пятнадцать минут вопил как резаный…
Если бы сейчас у Балашова был заряженный пистолет, он, не задумываясь, пустил бы себе пулю в лоб. Внутренний голос вкрадчиво напомнил, что у него есть отличное средство – половинка бритвы, которая очень хорошо рассекает вены и артерии. Но в том-то все и дело, что резать вены – страшно. Страшно, долго и, что немаловажно, больно. Пуля, бесспорно, имеет все преимущества, но пистолета у Алексея нет. А поэтому и рассуждать о самоубийстве больше не имеет смысла.
В углу заворочался Рэд. Глухо застонав, он сел, с заторможенным видом оглядываясь по сторонам.
Заметив его, Юрий понимающе кивнул:
– Будь спокоен, старикан. Тебя не тронули.
Режиссер убрал с лица слипшиеся волосы. Поморщился от запаха, который исходил от его рубашки.
– Душ из дерьма, – пояснил Юрий. – Ты опрокинул ведро и прыгнул в лужу. Сам виноват, неуклюжий старикан.
– Мерзавцы, – сплюнул Рэд. Он бросил взгляд на плачущего ребенка и спросил: – Что с Жанной? Она… умерла?
