Одному приятелю, который резко отзывался об исполнении Самойловым роли старого барина в пьесе А. И. Пальма того же названия, он заметил:
— Ты говоришь вздор! Самойлов создал тип…
— Ну, извини, это была карикатура на старого барина… Я знаю отлично бар, и ты лучше не спорь со мной.
Монахов пожал плечами и скромно ответил:
В один из своих бенефисов я возобновил «Гамлета». Известный фехтовальный учитель в то время, полковник N., так же хорошо знакомый с Монаховым, как и со мной, взялся выучить меня фехтовать на рапирах. Я усердно принялся за уроки, но они принесли мне мало пользы, благодаря моей близорукости. Не постигнув тонкости фехтовального искусства, я, изображая Гамлета, дрался на рапирах без всякого эффекта, о котором так много трактовал мой симпатичный учитель.
Конечно, на бенефисном представлении присутствовал полковник, который, по окончании спектакля, проник на сцену, где и столкнулся прежде всего с Монаховым.
— Ну, как вам понравился Гамлет? — спросил его Монахов.
— Да что… ничего… только Гамлет совсем не умеет драться на рапирах… Что я ни показывал Александру Александровичу, он ничего не сделал.
Монахов прошел ко мне в уборную и написал на клочке бумаги:
П. И. Зубров. — Странность его таланта. — Зубров в жизни. — Путешествия за границу. — Квартира Зуброва. — В гостях у Похвиснева. — Скупость Зуброва. — На вечере у Леоновой. — «Бенефисон». — Бенефисы Зуброва. — Его фортели. — «Гражданский брак». — Погоня за ролями. — Его подорванные силы.
Сослуживец мой Петр Иванович Зубров принадлежал к числу оригинальных личностей и замечательных актеров. Он начал свою сценическую карьеру гораздо раньше меня, еще при A. Е. Мартынове, который очень ценил его артистическое дарование и способствовал его успехам. Он неоднократно передавал ему свои роли и даже нередко ходатайствовал за него перед начальством.
Зубров готовился быть золотых дел мастером, но, благодаря страсти к театру, попал на сцену и был истинным ее украшением в продолжение двадцати трех лет. Это был талант самородный, возбуждавший, однако, удивление одною страстью: у него были две крайности — или он был в порученной ему роли безукоризненно хорош, или просто-таки никуда не годен. Середины не существовало. Из замечательно исполняемых им ролей можно назвать роль писаря Ягодкина (ком. «Паутина»), квартального (ком. «Благородные люди»), Черемухина отца (ком. «Омут»), не говоря уж про пьесы Островского, в которых он всегда бывал превосходен.
В жизни это был весьма подвижный, веселый, занимательный человек, не лишенный ума и наблюдательности. Он удачно пользовался своей оригинальной манерой говорить и постоянно старался выражаться так, чтобы производить непременно смехотворное впечатление. Это была его слабость, однако, весьма простительная, так как кроме удовольствия, она ничего никому не причиняла.
Он считал насущною для себя потребностью каждое лето ездить за границу, где и проживал все свои зимние сбережения.
Петр Иванович одевался всегда у первого портного и строго следовал моде. Любил курить дорогие сигары и пить хорошее вино. Так же не прочь был проводить ночи в веселой компании за широким кутежом. Будучи холостым, он никогда не возвращался домой ранее 5–6 часов утра, постоянно говоря:
— Если я возвращусь к себе домой раньше, то дворник меня не впустит в ворота, примет раннее мое возвращение за болезненный зловещий симптом и, пожалуй, направит прямо в больницу душевнобольных. Я ведь никогда еще рано домой не возвращался…
Когда он учил свои роли, которые, кстати следует заметить, он всегда превосходно знал, никому не было известно.
