Квартира его была не велика, но уютна и со вкусом обставлена дорогой мебелью и изящными безделушками. Не умея играть ни на одном музыкальном инструменте, он обзавелся ценным пианино, за которое никто никогда не садился. Да и трудно было добраться до его клавишей, благодаря тому, что Зубров чуть ли не на другой день после покупки потерял ключ, которым было замкнуто пианино, и не потрудился его найти, кажется, до самой смерти.
По поводу его привычки поздно возвращаться домой, мне припоминается такой забавный, хотя и бесцеремонный с его стороны, случай. Многих из нашей труппы пригласил как-то зимой к себе в гости небезызвестный журналист, водевилист и балетоман A. Н. Похвиснев. У него собралось большое общество. Многие засели за модную тогда «стуколку», за которой и пробыли вплоть до самого ужина. После ужина опять сели за игру, продолжавшуюся до следующего дня. Был уже девятый час утра, хозяин сидел и дремал, как и большинство его засидевшихся гостей. Один только Зубров бодрствовал. Он, прихлебывая вино, вел оживленный разговор и без умолку острил.
Кто-то заметил ему, указывая на окно, в которое врывался утренний рассвет:
— Однако, Петр Иванович, пора кончать… Дома давно ожидают…
— Чего? Кончать? — крикнул Зубров и решительно произнес. — Ни за что!.. Куда же я пойду такую рань?
— Петр Иванович, ведь девятый час… Взгляните на хозяина: он, бедный, едва перемогается… Спать хочет… Пощадите хоть его…
— Спать хочет?.. Не мое дело!.. Не зови! А коли позвал — сиди…
— Что же мы будем делать?… В карты играть уже надоело… Ей-Богу, надо уходить.
— Вы действуйте, как вам угодно, а я не пойду… Я буду сидеть и пить, — решил Зубров.
Наконец, кое-как, однако с большим трудом, удалось уговорить Петра Ивановича и вывести его из квартиры. Выйдя на улицу, он продолжал недовольным голосом:
— Ну, что за гадость! Куда мы пойдем этакую рань?!
По характеру своему Зубров был не только бережлив, но даже скуп. Щедрость же и расточительность позволялись только во время кутежа; тогда ему ничего не было жалко.
Однажды, на вечере у оперной артистки Д. М. Леоновой, составилась «стуколка», в которой вместе с другими гостями принимал участие и Зубров. По окончании игры, которая велась на марки, началась общая расплата. Счастливцем, обыгравшим всю компанию, был какой-то офицер.
Зубров, проверив свой проигрыш, положил на стол следующие с него шестьдесят рублей и дожидался расчета с ним выигравшего офицера, который считался с каждым поочередно. Наконец, дошла очередь до Петра Ивановича Он молча, насупившись, стоял около стола и курил сигару. Офицер очень вежливо спросил его, указывая на деньги:
— Это ваши?
— Были мои, — лаконически и сердито ответил Зубров, — а теперь ваши… Пользуйтесь!
Будучи скупым, Зубров, разумеется, очень неравнодушно относился к поспектакльной плате [28], которая в старое время составляла главную поддержку актера. Каждую пятницу, то есть накануне выхода репертуара на следующую неделю, Петр Иванович ужасно волновался. Его мучил материальный вопрос: сколько раз он играет? Репертуар же от нас, актеров, тогда тщательно скрывали до времени его всеобщего объявления. Однажды, во время его раздачи капельдинером на репетиции, Зубров спрашивает меня:
— Вы сколько раз играете на будущей неделе?
— Шесть.
— Неужели? — воскликнул он. — Да!.. Вот это так! Если бы со мной это случилось, я бы уж давно плавал в Фонтанке…
— Как плавал?
— Утопился бы! Непременно утопился бы…
— Зачем?
— Зачем? А затем, что сколько ни живи, а лучше этого ничего с тобой случиться не может…
Про одного актера, который ловко умел составлять свои бенефисные афиши, благодаря заманчивости которых он делал полные сборы, Зубров не без иронии говорил:
— Это музыкант!.. Ему бы профессором консерватории быть, а не за кулисами мотаться…
— Что вы, что вы! Какой же он музыкант?
— Он играет на особом, усовершенствованном им инструменте!
— На каком?
— На «бенефисоне»… Я вот сейчас любопытную сцену у кассы видел, как под его эту самую бенефисонную дудку публика пляшет!
— Как же это так, Петр Иванович, расскажите…
— А вот как, — сказал Зубров и рассказал, конечно, выдуманную им историю: — подходит какой-то господин к кассе и спрашивает билет на его бенефис. Кассир же, прежде чем вырвать из книги билет, счел своим долгом ошеломить покупателя ценой. У господина денег оказалось недостаточно. Однако он, убоявшись возможности не посетить этого соблазнительного бенефиса, тут же начал раздеваться и упрашивать кассира вместо недостающей суммы принять его пальто… Вот это и есть «бенефисон»!..
Зубров был неизменным членом купеческого клуба, который посещал весьма часто, в особенности же после спектакля. У него, разумеется, там было много друзей и знакомых. Иногда перед своим бенефисом он в этом клубе заблаговременно распускал слухи о достоинстве предполагаемых им к постановке пьес и подчас попадался из-за этого впросак. Приглашая к себе на бенефис, он всем таинственно замечал:
— Ах, какую каторжную пьесу я ставлю!
— Ну?
— Да… я убежден, что автору не миновать рудников за свои идеи и монологи.
