– Как я уже упоминал, я ощущаю в себе отсутствие чувств. Не только любви – всё гораздо хуже. Мне ничего не нужно, я ничего не хочу, так как могу позволить себе всё, что угодно: не нужен успех, женщины. Я ни к чему не стремлюсь. Отнимите у меня всё, что я имею – и я не захочу это вернуть, даже не попытаюсь. Не потому, что не могу, не обладаю навыками, не из-за безвольности или страха провалиться: я просто не хочу ничего. Меня воспитали в любви и благосостоянии, меня привлекали ко многим вещам и во многих я добивался результата, но ничего из моих занятий меня никогда по-настоящему не интересовало. Я потребитель, даже хуже: я осознающий своё положение потребитель. Я читаю книги, смотрю фильмы, хожу в театр, ем в ресторанах: но я делаю это не для чего-то большего, а ради самого факта потребления. Все мои эмоции, вся моя жизнь – это равнодушное созерцание, действие ради действия. И я понимаю это, причём мнения на этот счёт также не имею – это не хорошо и не плохо: для меня. Мне незачем бороться, чтобы потреблять и не за что бороться тогда, когда я не смогу этого делать. Но вот Вы не можете не бороться, потому что у Вас в душе дефект другого рода – Вы любите. Любите жизнь, семью, своих посетителей, любите это место. А тот, кто любит, не может не бороться.
Я замолчал, обдумывая его слова и в очередной раз поражаясь его обо мне осведомлённости. Погружённый в эти мысли, не заметил, как Павел, расплатившись за воду, в очередной раз поплыл к выходу – я бы даже не вспомнил о нём, не обрати он на себя моё внимание:
– Ах да! – я поднял взгляд. Племенник стоял в дверях, пощелкивая пухлыми пальцами, словно вспомнив забытую вещь – прошу Вас, в воскресенье не отрывайте закусочную. Поскольку её будущее под вопросом, было бы неправильно лишать людей её тепла столь внезапно. Они – и Вы – заслужили передышку, заслужили время на прощание.
Я покорно кивнул. Павел был прав – снова.
Воскресенье
.
МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК
Я не стал ослушиваться воли Павла, закрыв «Феникс» для посетителей в последний день этой сумасшедшей недели, однако не прийти сам я просто не мог – моему детищу требовалась моя поддержка в этот трудный для него час, и я не мог предать его, отсиживаясь дома.
Однако пришёл я вовсе не на поминки – у нас с «Фениксом» оставался лишь один день до решающей схватки, и я хотел, чтобы он принял бой во всеоружии, и встретил смерть, если придётся, таким, каким он жил – в ярком, обжигающем пламени.
Я начисто протёр плитку, до блеска начистил зеркальные поверхности с обеих сторон, обработал специальным лаком барную стойку, а в сам бар выставил весь свой алкогольный арсенал; поправил вывеску. Во всём этом мне помогали уборщицы, а Андрей Иванович в это самое время руководил сантехниками – туалет был наконец починен, и я снова повесил на двери таблички с согласными буквами.
Мы закончили лишь под вечер: из-за грозовых облаков казалось, что он наступил раньше, чем обычно. Не желая, чтобы персонал мок под дождём, я заблаговременно отпустил всех их, сердечно поблагодарив не только за сегодняшний труд, но и за все годы, проведённые вместе – кто знает, быть может, мы уже не встретимся вновь под крылом «Феникса». Сам же я планировал остаться до конца – то есть, до утра понедельника; я даже захватил надувной матрас и кинул его до поры на кухне.
Было около десяти, когда я, налив себе полстакана лучшего в моей коллекции виски и выключив все лампы, кроме той, что стояла под стойкой, распаковал диск, который мне вместе с деньгами прислал приятель из Франции.
Он был заядлым фанатом инди-рока, и этот его презент не являлся исключением – малоизвестные у нас, но горячо любимые им Syd Matters со своей лучшей, по его словам, нацарапанным на вложенной в коробку записке, пластинкой: «Someday We Will Foresee Obstacles».
Я неспешна вставил диск в компьютер, запустил музыку и, выйдя из-за стойки, закрыл входную дверь на ключ. По-настоящему волна меланхолии, которую несли приятный вокал и негромкие, но пронзительные гитарные переборы, меня захлестнула только на второй песне – «Obstacles».
«
Вдали раздался тихий, едва различимый раскат грома. Началось.
