– Субъективные страдания, – спокойствие, с которым отвечал мне мой гость, начинало меня раздражать, – всегда будут на первом месте. Все эти сравнения с голодающими детьми и умирающими стариками далеки от меня, поскольку у боли нет общей меры. Каждый страдает по-своему и каждый имеет право называть свою боль невыносимой, не соотнося её с остальным миром – просто потому, что это его боль. Каким бы сострадательным не был человек, на первом месте у себя в голове находится он сам, и даже жертвуя собой ради других, он делает это для себя.
Впрочем, я не такой. Всё, что я могу – это страдать от боли внутри, чтобы потом пойти и сделать что-то и для себя, и для мира: чтобы не было голодных, чтобы выздоровели больные, чтобы не страдали искалеченные. Но до тех пор и у меня, и у любого другого человека, если он не Господь Бог, боль внутри – даже если это незначительная в сравнении со страданиями других болячка – будет важнее, чем плач всех детей на свете.
– Вы, наверное, очень одинокий человек, раз говорите это, – я даже не знал, сочувствовать мне его ограниченности или злиться на твердолобость, – те, у кого есть семья, умеют разделять общую боль.
– Ведь знаете, нет, – он вскинул брови и посмотрел на меня сверху вниз, не выпячивая своё превосходство над сидящим мной, а словно пытаясь поравняться глазами, – я не могу сказать, что одинок. У меня есть много хороших товарищей, приятелей, есть родня. Но вот только они не понимают меня. Я не могу начать говорить о смерти или о чём-то подобном, потому что они не поймут меня, начав применять мои слова к своему опыту и пытаться найти решение. Решения нет. А ведь всё, чего я хочу: это быть понятым, и жаль, что вероятнее придётся умереть, дав смерти понять себя, чем донести что-либо до других.
Всё это я уже слышал: Сергей, Лёха… Они странным образом повторяли разными словами одни и те же непонятные, далёкие от повседневности идеи, словно призывая плюнуть на эту самую повседневность и… А что дальше – они не говорили. Сейчас я уже отошёл от состояния отчаяния и тоски, но в тот момент меня злило то, что все эти мыслители и не подозревают, насколько одиноким после их визитов становился я – словно из меня вместе с этой повседневностью уходили радость и тепло, которые мне давали любимая работа и любимые клиенты, вроде любовников или Дмитрия.
Я готов был расплакаться, готов был побить его, лишь бы он замолчал, но применения силы не потребовалось – пришелец сам понял, что нужно умолкнуть и отвернулся, продолжив созерцать триумфальное шествие дождя по городу, а я в это время успокоил нервы – не стоило, в самом деле, пить столько виски.
– Вашей семье повезло с Вами, – сказал он наконец, – моей вот со мной не особо. Я давно ушёл из дома и правда не знаю, что значит – делить боль. Я уверен, что всё это – обман, но Ваша уверенность если не убеждает меня в обратном, то по крайней мере успокаивает.
– Успокаивает? – логика его слов снова ускользнула от меня.
– Именно, – он кивнул, – может, однажды на земле будут жить люди, у которых общая радость и боль тоже общая. Но пока…
– Я уверен, что на земле много таких, как я, – сказал я, скрестив ноги и уставившись на него снизу вверх, поднимая свой взгляд на один с его взглядом уровень.
– Думаете, они правда существуют? – фраза прозвучала вопросительно, однако тон молодого человека выражал безразличие: так бывает, когда вы заранее уверены в своей правоте и задаёте очевидный на ваш взгляд вопрос, чтобы поддразнить оппонента.
Однако и я не был готов сдавать позиции:
– А как же! Конечно существуют – на земле ведь много людей: и хороших, и плохих. Нет единого состояния – есть многообразие.
– Люди – думаете, они правда существуют? – он добавил всего одно слово, однако смысл вопроса предстал мне совершенно иным и ответил я иначе:
– Разумеется. Что за глупости? Мыслю, следовательно, существую!
– Я не согласен с этим, – молодой человек сказал это настолько тихо, что пару слогов из его фразы поглотил стук его сердца, бившегося всё быстрее.
«Ты ни с чем не согласен!» – подумал я, но всё же дослушал его до конца.
– Мы, люди, не можем выйти за рамки нашего сознания, следовательно, наше существование может быть лишь следствием наших же заблуждений, обманом самих себя. Подлинное же доказательство – то, что мы создаём, то, что доказывает другим то, что мы жили. Дети, творения, разрушения – то, что мы подтверждает наше существование лучше, чем мысли. Поэтому в Вас я уверен, – он провёл рукой по стеклу, окончательно стерев оставленную ранее надпись, – у Вас есть эта закусочная.
Мне было всё равно – принимать лестные комплименты от бесноватого юноши было по меньшей мере глупо, поэтому я равнодушно спросил, поддерживая беседу:
– А в себе Вы уверены?
– Нет, – он скривил губы, – я ничего не создал.
– Попробуйте.
– Не могу.
– Почему нет? – у нас в деревне такие мысли считались либо блажью, либо признаком лени. Ответ «не могу» карался ремнём – поэтому мы с братьями и сёстрами и выросли теми, кто может.
– Просто не могу.
– Что сломало Вас так, что Вы даже не пробуете?!
