Воздух в бункере был вязкий и плотный, с тяжелым запахом нашатыря. Он словно залез ко мне в нос и вытеснил все остальные запахи. Бункер был узкий, но длинный, даже очень — настолько, что свет от входной двери не достигал задней стены, а пропадал в темноте.
По всей его длине висели полки — как иллюстрация перспективы в художественной школе. На полках лежали огромные сырные головы, которые я видела на Мэрроу-Фэйр на прилавке Орли. Их пронизывали цветные прожилки — голубые, бирюзовые, огненно-рыжие, ярко-розовые.
Агриппа взял небольшую корзинку и медленно двинулся вперед, оглядывая полки, как въедливый покупатель.
— Если долго сидеть тут в темноте, — отсутствующим голосом начал он. Я подумала, что легко представляю себе его за этим занятием, — можно увидеть желтые вспышки. Это витамин B2.
— И ты на сто процентов уверен, что это неопасно?
— Это красиво.
Этот ответ меня не очень успокоил.
Мы миновали одну из полок, на которой сыр расцвел массой наростов — крупных, похожих на грибы. Они поднимались в воздух и слегка колебались от нашего движения. Я резко втянула воздух.
— Там… Оно… — я указала на сыр. — Там все в порядке?
Агриппа ухмыльнулся.
— Лучше некуда. Там целая империя растет, великие дела творятся.
Он взял одну голову со следующей полки, понюхал, а потом достал из кармана инструмент — нечто вроде металлического шприца — и воткнул его в сыр. Вытащил из глубины крохотный образец и сунул половину в рот, а другую половину предложил мне. Я немного поколебалась, но потом взяла ее. Он с довольным видом развернулся и направился к выходу.
— Культура, — сказал он. — Вот что раньше значило это слово — производство сыра, а не музеи и оперы. А до того — просто земледелие. Это определение даже лучше. Потому что вот кто мы есть. Не музыка нас определяет и не книги. Пф, книги! Книги мертвые, а мы живые. Мы едим, гадим, выращиваем что-то. Мы — это то, что мы выращиваем. Но, но, но — вот в чем дело — мы просто любители.
Мы вернулись на летное поле. Я была счастлива, что вырвалась из бункера.
— Любители, — повторил Агриппа. — В сравнении с тем, что ты только что видела. Вот где ключ к моим сырам, к этому пиву, к твоей закваске, ко всему на свете. Я скажу тебе, а ты кивнешь, как будто поняла, но на самом деле не поймешь. Пока что. Это не так-то просто осознать.
Он вдохнул.
— В этой пещере рождаются и погибают империи, там разражаются битвы и войны. На каждой стороне — больше солдат, чем во всех войнах в истории человечества. И они борются всерьез. Они захватывают территории, освобождают их от врагов, строят крепости.
Он вытащил из своей корзины голову сыра и продемонстрировал мне.
— Здесь разразилась целая сага, с которой вся наша история даже рядом не стояла.
Взгляд у Агриппы стал слегка расфокусированный, словно затерялся в мощи его тирады.
— В каждой сырной голове — революции, союзы, предательства… Ты можешь это прочувствовать?
Я сказала ему правду: нет, не могу.
— Нет. Ты честная, я это ценю. Конечно же, нет. Я тоже поначалу не мог. Мы этого просто не видим. Но это их мир, а не наш, и их истории круче наших.
Я похолодела.
— Это же просто бактерии. Они не могут думать или строить планы. Они просто… существуют.
— Просто существуют? Да они делают то, о чем мы можем только мечтать. Они плодовитые и могущественные, они могут общаться между собой при помощи света, они могут объединяться в группы — да еще какие! Миллионы бактерий работают идеально слаженно. Если бы мы умели так сотрудничать, да если бы мы хотя бы подобрались поближе, мы бы решили все наши проблемы. Они могут жить на дне океана, в жерле вулкана. Они могут жить вечно.
Ну что ж, ребята с Мэрроу-Фэйр отправили меня по адресу: Агриппа и правда любил микробов.
Он посмотрел на меня горящими глазами.
— Вот и все, что я могу тебе предложить. Если ты сможешь это осознать — не просто услышать то, что я тебе говорю, а поверить в это, — тогда ты поймешь, что делать с твоей закваской.
Некоторое время мы оба молчали, потом я решилась:
— Может, ты мне хотя бы намекнешь?
Он рассмеялся.
— Естественно. Я имею в виду, что первым делом тебе нужно научиться уважать ее.
Он покрутил сыр в руках и понюхал его, основательно втянув воздух в легкие. Потом он слегка повернул его, вгляделся снова, и на лице его отобразилось больше, чем просто уважение. Трепет!
