– Стой я, – Тео садится, и камера кружится перед глазами, как ярмарочная карусель. К горлу подкатывает тошнота. – Я, кажется…
Он встает, дрожа и шатаясь, и делает несколько шагов.
– Куда ты?
– К директору тюрьмы.
***
– Ты молчать пришел? – спрашивает директор Райли. Тео он напоминает Бетховена из фильма о собаке. – А?
Тео немного удивительно, что его вообще пустили в приемную, и он рад бы ответить, но не может. В эту минуту Тео борется с тошнотой и головокружением, которые только усилились от ходьбы по коридорам и лестницам.
"Не потерять бы сознание".
– По… – сглатывает он. – Простите, я хотел спросить. – Музыка, можно ли ею здесь заниматься?
– Сынок, ты что издеваешься? Это тюрьма, а не летний лагерь! Если это все – можешь идти.
– Но, погодите, – Тео хочет еще что-то сказать, но очередной приступ тошноты заставляет захлопнуть рот.
– Так, все! У меня и без того дел хватает!
– Одно слово.
– Я вызываю охрану, – директор тянется к внутреннему телефону.
– Выступление и телевидение! – кричит Тео.
– Что? – рука останавливается в дюймах от трубки. – А теперь подробнее.
***
– Привет, пап, у меня просьба, ты не мог бы привезти сюда гитару и усилитель?
– Нет! Это уже один раз тебя не довело до добра!
– Пап, мне разре…
В трубке пищат частые гудки.
"Идиот! Кретин!" – Тео чудом сдерживается, чтобы не разбить к чертям телефон. – "Кому же позвонить? "
Тео вновь снимает трубку, прикасается к квадратикам кнопок.
"Кому?"
И тут пальцы сами утыкают в знакомые цифры. Одна, другая…
– Алло, Джина? Пожалуйста, возьми телефон, мне больше некого попросить.
Ранее
Илай лежит в кресле, сжимает пальцами лоб и слабо стонет:
– Знаешь, в чем между нами разница? – учитель открывает налитый кровью глаз и смотрит на Тео. – Кроме, конечно, этого сраного похмелья и простаты размером с куриное яйцо.
– Я не знаю. Вы лучше играете?
– Дерьмо собачье! – Илай выпрямляется и тычет в сторону футболки Тео. – Вот, что это за дребедень?
– А. Это Алекси Лайхо.
– Кто? Хайхо? Японец что ли? Скажи, как думаешь, лет через сто его будут помнить?
– Ну…
– Хрена лысого! Моцарта будут помнить! Эдит, долбанную, Пиаф! Джима Моррисона! Даже этого припадошного Ван Халена – и то скорее будут помнить, чем твоего Хайху!
– Ну почему…
– Потому! Потому что они не пытались кому-то подражать! Не исходили соплями по какому-то кумиру. А собой были! Собой!
Так что сними эту бл…, и не позорь меня!
Сейчас
– И как мы это будем делать? – Серхио недоверчиво разглядывает помещение.
Тесная подсобка – там и сям, как дреды из головы "растафари", торчат банки краски, лопаты и швабры. Но, главное, здесь есть розетка.
– Сейчас, – Тео выставляет на усилителе уровень частот. Средние на максимум, высокие и средние – на слух. – Попробуем сначала просто сыграть какую-нибудь известную песню.
– О! Давай эту, из "Сорвиголовы"? Знаешь? Там девка падает все куда-то, – оживляется Серхио. – Кстати, ты сам поешь?
– Нет, – Тео крутит глазами. – Я не умею. Так волнуюсь на сцене, что начинаю заикаться. Ладно, ты напой, я подберу.
Тео тянется к коробочке с медиаторами. Внутри записка, и в почерке до жути легко узнать руку Джины: "Китайские шарики :)".
Это их воспоминание, одно на двоих. Это ЕЕ прощальный поцелуй, ЕЕ прощальная улыбка.
Черно-белый визг.
Серхио начинает петь, а Тео подбирает ритмовую партию. Он изо всех оставшихся на донышке сил пытается не заплакать. Потому что Тео чудятся шарики в летнем небе. Желтые китайские шарики, которые улетают, чтобы никогда не вернуться.
***
Тео или в подсобке, или в сортирах – драет, играет и с замиранием ждет очередной выходки от Эда.
Тео не может не признаться себе, что боится. Эти скин-хеды могут избить его, изуродовать. Даже не думая о последствиях – как он проклятого Рона Уиллера.
– Серхио, ты помнишь, нам нужна ритм-секция.
– Ударник?
– Да! Есть идеи, кто тут может им стать?
Качки, наркоманы, "белая раса", негры, которые большую часть времени, как и скины, делали вид, что не замечают заклятых врагов.
– Реперы-битбоксеры – у них же хорошее чувство ритма!
– Ты куда? Не вздумай к ним идти! Тео!
Естественно, негры посылают его к черту.
Неувязочка.
***
– Мне кажется, ты забыл Рона, – слова Эда звучат как утверждение.
– Я не буду платить!
– Ты же понимаешь, что, если не мне, то заплатят другому. А он не будет так великодушен.
– У меня нет денег. Я уже сказал, что не буду платить… Я буду драться с тобой!
– Че? – ржут в толпе.
– "Что", тупая скотина! – сплевывает Эд. – Сколько раз говорить! "Че" говорят только ниггеры!
Вдруг скин шагает к Тео и бьет того под дых:
– Драться будешь, ублюдок?!
Ответить Тео не может – он судорожно разевает рот и пытается вдохнуть, будто выброшенная на берег рыба.
– Не слышу ответа!
Тео уже сам ни черта не слышит – только видит колено, а потом удар швыряет голову назад, куда-то между койками и стеной.
– Так что ты молчишь? А? Вспомнил Рона? Вспомнил?
Еще один тычок – по ребрам. Другой: в боку хрустит, и остатки дыхания приносят новую боль.
Тео пытается подняться, но ботинок Эда падает на его левую руку: ломает и дробит кости, выворачивает суставы.
Удары, удары – по голове, ребрам, рукам, снова и снова.
