«Власти боялись распространения лихорадки. У нас почти не оставалось пищи и воды. В конце концов самые тяжелые больные, и Джози среди них, были вывезены в палаточный госпиталь — кроватей там не было, людей клали прямо на траву. Все было настолько переполнено, что некоторые остались лежать под открытым небом. Погода была ужасная, холод. На реке стоял лед. Они отвезли остальных на другую сторону острова, где больных от здоровых отделяли британские солдаты. Нам приходилось покупать еду для себя. Доктор, живший на острове, продавал молоко своих коров по двойной цене по сравнению с ценами в Квебек Сити. Джозеф и Хьюи рыскали повсюду вокруг, пытаясь разыскать Джози и детей. Когда за нами пришел пароход, чтобы отвезти нас в Квебек, мальчиков я уже не видел. В Квебеке мы пробыли три недели, и от местного священника я слыхал, что Джози умерла, а ее детей взяла к себе какая-то французская семья. Очень надеюсь, что мальчики остались живы, но я в этом не уверен».
Последнюю часть письма Оуэна Майкл прочел шепотом:
«Я пишу вам, чтобы вы оставались дома. Запомните эти названия: «Вирджиниус», «Агнес», «Ларч». Это корабли-гробы, но есть еще десятки таких же ужасных. В море и на том острове похоронены уже тысячи людей. Одному Господу известно, сколько из нас переживут эту зиму. Майкл, здесь говорят, что в прошлом году в Квебеке появлялся один человек с золоченым посохом. Никаких имен я здесь не привожу. У него были немалые проблемы, но говорят, что сейчас он в хорошей форме и трудится ради дела. В Соединенных Штатах должно быть лучше, чем здесь. Когда мы доберемся туда, я вам напишу. Надеюсь, что у вас и всех остальных все хорошо. Искренне ваш Оуэн Маллой».
— Патрик, — сказал Майкл. — Он жив. Можно сказать спасибо Господу хотя бы за это.
Я кивнула. И подумала, что сейчас он скажет: «Разве не хорошо, что мы не поехали с ними? Ведь это мы могли там умереть от лихорадки, это нас могли похоронить в открытом море или на том проклятом острове, это наши дети могли остаться сиротами или потеряться». И мне было бы нечего ему ответить, кроме одного: «Ты был прав».
Но он ничего не сказал.
— Я люблю тебя, Майкл Келли, — прошептала я.
— Ух ты, — удивился Майкл. — Это, конечно, хорошо. Но почему ты говоришь это именно сейчас?
— Я люблю тебя за то, что ты играешь с мальчишками. Детям необходимо смеяться. И за то, что ты плачешь о Деннисе и Джози… И за то, что не укоряешь меня: «А ведь я же говорил!..» И еще за массу других вещей.
Я села рядом с ним у огня. Мы вслушивались в дыхание семерых спящих детишек — ровное и сладкое. И здоровое.
Мы улеглись на нашу соломенную постель, и я вытянула руки и ноги. Мне никогда не приходило в голову благодарить Бога за просторное место для спанья, хотя я с детских лет ненавидела тесноту. Я любила разбросать конечности по сторонам, никого не задевая. Даже несмотря на то, что я могла прислоняться спиной к Майклу, мне все равно было необходимо пространство. Я не вынесла бы, если бы мне пришлось спать в переполненном деревянном ящике впритирку с незнакомыми людьми.
