Мнѣ кажется, достаточно прочесть одинъ разъ показаніе Олимпіады, чтобы убѣдиться въ ея неправдѣ: 1) первая и главная противъ нея улика, — это желаніе скрыть знакомство свое съ Константиновой. Это доказывается путаницей и разнорѣчіемъ ея въ указаніи на тѣ числа и дни, въ которые пріѣзжала Константинова будто бы съ какими — то предложеніями къ ея хозяйкѣ; 2) совершенное разнорѣчіе показанія ея, даннаго при разбирательствѣ у мироваго судьи, съ заявленіемъ ея, изложеннымъ въ прошеніи повѣреннаго Пуговкиныхъ, писаннымъ не иначе, какъ со словъ горничной. Кромѣ того, прошу гг. судей обратить вниманіе на весьма важное обстоятельство, что, по собственному сознанію не только Олимпіады, но даже и Пуговкиныхъ, Олимпіада дѣйствовала съ перваго же дня прихода Константиновой по наущенію и приказанію своихъ хозяевъ, лицъ оскорбленныхъ и потерпѣвшихъ отъ преступленія; мало того, она сама является лицомъ, которое можно обвинить въ такомъ же поступкѣ, какъ и Константинову. Я прошу судъ обсудить справедливость показанія подобнаго свидѣтеля. Затѣмъ остается свидѣтель Николай Давыдовъ. Показаніе этого свидѣтеля, какъ уличеннаго однажды въ неправдивости показаній собственнымъ сознаніемъ и очной ставкой съ подсудимой, служитъ достаточнымъ поводомъ, дабы не давать вѣры вообще его показанію. При составленіи полицейскаго акта, Давыдовъ положительно отказался отъ свидѣтельства въ побояхъ, нанесенныхъ его пріятелемъ Пуговкинымъ Константиновой; затѣмъ, на разбирательствѣ, былъ уличенъ Константиновой, сознался въ томъ, что дѣйствительно слышалъ ругательства и видѣлъ побои, даже самъ останавливалъ ихъ.
Мнѣ кажется, что приведенныхъ мною доказательствъ, очевидныхъ изъ самого протокола, въ совокупности съ тѣми противорѣчіями, которыя выставлены мною въ апелляціонной жалобѣ и которыя я не повторяю здѣсь, не желая утомлять гг. судей, слишкомъ будетъ достаточно для того, чтобы признать показанія этихъ свидѣтелей незаслуживающими никакого вѣроятія. Затѣмъ остаются свидѣтели, не бывшіе очевидцами.
Показаніе дворника нисколько не разъясняетъ самаго дѣла. Онъ показалъ только, что Константинова просила его вызвать горничную Олимпіаду — этого никто не отвергаетъ. Но тотъ же дворникъ показываетъ, что больше онъ Константиновой не видалъ, и не подтвердилъ ссылки на него Пуговкина и горничной, будто онъ два раза вызывалъ Олимпіаду. Такимъ образомъ, показаніе его скорѣе уличаетъ въ неправдѣ и заученныхъ пока заніяхъ Пуговкина и горничную. Перехожу къ показанію Мурашевой. Она прямо отвергла ссылку на нея Пуговкиныхъ, будто она была за дверью и слышала разговоръ Константиновой съ самой Пуговкиной, слѣдовательно, какъ свидѣтельница по слуху, не имѣетъ никакого значенія. Показаніе же ея о томъ, что Константинова по приходѣ Мурашевой просила у нея прощенія, указывая на Каулина, тоже не имѣетъ важности, потому что если бы и было что нибудь подобное, то это было вынуждено кулаками Пуговкина, заставившаго Константинову изъ чувства самосохраненія показывать то, что угодно было самому Пуговкину.
Еще одной изъ уликъ для обвиненія Константиновой послужило судьѣ мнимое сознаніе ея, сдѣланное будто бы при свидѣтеляхъ, и затѣмъ, вслѣдствіе этого сознанія, посылка за Каулинымъ въ Московскій трактиръ. Но едва — ли эта улика выдерживаетъ даже слабую критику. Я полагаю, что обстоятельство это, напротивъ, служитъ одной изъ лучшихъ уликъ противъ обвинителей. Относительно сознанія Константиновой я только скажу одно, что такъ какъ нынѣ доказаны грубыя и насильственныя дѣйствія Пуговкина, то о правильности сознанія изъ подъ кулака, изъ опасенія, можетъ быть, сдѣлаться даже изуродованною, можно допустить всякое сознаніе.
