– В обед приедут полицейские дознаватели, – сказал Кадзи. – Дадите мне список, кого можно опросить.
Вот так: ничего не произошло. То есть, произошло ночью, а только что – ничего.
– Он уже готов.
Инспектор кивнул и встал. Только сейчас я поняла, что не так с одеждой Кадзи: брюки и свитер ему подобрали из первого попавшегося под руку. Джинсы оказались в обтяжку и коротковаты, а вязаная куртка чуть ли не болталась.
– Я пойду в палату.
Прихрамывая, Кадзи пошел к двери. Остановившись около меня, он обернулся:
– Да, и передайте мои благодарности вашему сыну. Надеюсь, с ним все будет в порядке.
Директор не ответил. Снова открылась дверь в полумрак, и в кабинете стало еще тише и просторнее. Доктор Акаги пощелкала зажигалкой, но сигарету не зажгла.
– Он останется?
– Вероятно, да.
– Постоянная резидентура концерна? Здесь, в лицее?
– Возможно.
Я давно не чувствовала себя лишней при таких разговорах. К сожалению, давно.
– Там что-то поменялось, Гендо, – тревожно сказала Акаги, ткнув зажигалкой куда-то в потолок.
– Это неважно. Главное, что все идет согласно плану.
Директор встал и тоже пошел к дверям. В этом учреждении все шло согласно планам: учебным, воспитательным, индивидуальным. И я всегда знала, что есть master plan. Его просто не могло не быть.
– Рей.
– Да, директор.
Я встала. Я отражалась в очках Икари Гендо – головастая, с большим плоским носом и почти отсутствующим телом. Странно, я где-то читала о похожем описании, подумала я. Вроде, так описывают душу: посмертный опыт и прочие мистические переживания.
Душа – это отражение человека в очках бога.
Гениально. Газ на меня все еще действует.
– Рей, присмотри за Синдзи.
– Хорошо.
И снова в серебристом свете образовался прямоугольный провал. Директор ушел, а я поняла, что замена еще на самом деле не готова. Я должна подготовить ее своими руками. Да, Икари-куна разбудили сегодня ночью – в разгар противостояния. Да, судя по словам Кадзи, именно Икари-кун нейтрализовал Ангела.
Все – да. Но он не готов. Будь он готов, не выскочил бы из кабинета с лицом кающегося убийцы. Убийцы, за которым надо присмотреть. Подготовить. Провести. Убийца должен смотреть в очки своего отца и спокойно отчитываться о выполненной работе, как если бы это был отчет о годовом плане или открытом уроке.
– Убийцы, притворяющиеся учеными. Ученые, притворяющиеся учителями.
Я оглянулась: доктор Акаги пальцем крутила на столе пузырек с таблетками. Пузырек шуршал и потрескивал.
– Потрясающий театр для нескольких восторженных критиков, – продолжила женщина. – Ну что, Рей, на сцену?
Глава научного и медицинского отдела лицея грустно улыбалась. Газ действовал и на нее.
– Мне надо в класс, Акаги-сан.
Доктор потянула носом воздух, кивнула:
– Сдай таблетки и возьми новые. Майя сказала, что твои перестали действовать.
Я подошла к столу, достала из кармана полупустую упаковку. В протянутой ладони доктора лежала точно такая же – серая, безликая, никакая. Просто пузырек, голая идея лекарства. Сквозь дымчатый пластик видно было таблетки – таблетки, у которых вкус такой же, как и цвет: серость пыли, которая собирается на кулерах. Слишком знакомо.
– Простите, доктор. Это действительно другие таблетки?
Из взгляда Акаги словно бы выдуло задумчивость.
– Ты взглядом химанализ делать научилась? – резко спросила она и осеклась.
– Простите.
Мне просто надо привыкнуть к мысли, что безликое здесь все – все и всегда, и даже если запах, вкус, цвет меня обманывают, то это означает только одно: меня обманывают запах, вкус и цвет.
– Да это ты прости. Сорвалась, – сказала Акаги, отводя глаза. – Нервы, газ…
Я кивнула и взяла лекарство. Ладонь доктора горела, как если бы женщину терзала лихорадка. Кивнув еще раз на прощание, я вышла и постаралась запомнить странный момент.
«Доктор Акаги только что извинилась».
Это все газ. Не иначе.
В коридорах было уже много опомнившихся учеников, и я от души надеялась, что хотя бы ко второму уроку удастся собрать их на занятия. В холле фотографировались. Детей разгоняли, но они все равно там фотографировались – у стены, искусанной пулями. Охранники поставили ограждение, и снимки на мобильные вряд ли позволяли что-то там рассмотреть. Но фото у места перестрелки – это так же важно, как поесть, посплетничать в твиттере и… Я плохо понимаю, что у них еще важное есть в свободное время. Точно не учеба.
Сегодня днем это будет в сети. Сегодня днем это уже будет работать на ложь.
«Здесь пристрелили этого зэка. Надеюсь, он горит в аду».
«Поправляйся, Петер!»
«Малк, мы с тобой».
Ученика 2-С Петера Малкуши увезли: тяжелое ранение. Наверное, ему прострелили легкое. Или пуля осталась в брюшине. Его будут оперировать, потом – долго лечить, потом будет курс реабилитации. А потом… Ну, потом они станут выпускниками и все забудут. Потому что до их выпуска в лицее произойдет что-то еще.
Например, кто-то влюбится в звезду телеэкрана и сбежит покорять ее сердце. Кого-то заберут родители. Кто-то тяжело заболеет и уедет в родную Сибирь. О нем будут особенно горевать.
