– Когда-то давно я от скуки… Ну да, это я ехал куда-то. Так вот, я читал брошюру о том, что рак – это инструмент эволюции. Дескать, природа подбирает ключи к следующему этапу развития человека, – Синдзи улыбнулся и пощипал себя за нос. – Мне это даже показалось забавным. Хоть я и не думал, что сам буду доказательством.
– EVA – это не эволюция человека.
Я снова поднесла чашку к губам и сделала глоток. Большой глоток.
«Спокойнее, Рей. Это всего лишь твоя боль, глубокая ночь и умный философ».
– Да? – грустно улыбнулся Синдзи. – А что же это? Мы можем проникать во внутреннюю сущность другого человека, совершать локальное искажение времени…
Он запнулся, потупил взгляд, и я увидела, как побелели его губы.
– …убивать этих… Существ. Детей.
«Все же детей. Даже после всего».
– EVA – это болезнь, Икари. Просто болезнь.
– Болезнь? Болезнь не усиливает человека… То есть, да, цена страшная, но мы ведь не зря так засекречены? Ну, в смысле, Ангелы понятно, но мы!..
Его повело. Я слушала Икари-куна, Икари Синдзи-куна, и слышала отклики разговоров, умных разговоров из глубин моего прошлого. Я стояла в больничной рубашке у трибуны, передо мной был невидимый небольшой зал, а мне было больно, а в глаза бился оглушительный свет, и докладчик говорил об эволюции. Этот кто-то часто звенел и булькал стаканом во время своей речи.
Его мучила изжога, а меня мучили вопросами. Вскоре закрытые слушания, доклады и рвущий на куски свет прекратились. Но память – это не корзина.
«Вы хотите окончательно удалить эти файлы? – ОК».
Было бы замечательно, потому что в моих воспоминаниях много медицинских терминов, света, много серого плеска воды в стакан. И много пустых слов, симулякров моей боли.
Превосходство. Новый виток. Второй сдвиг. Второй вид.
И снова: EVA, будущее, Homo novus, превосходство.
Превосходство.
Пре…
– От эволюции и превосходства не делают лекарств, – сказала я.
Икари-кун приоткрыл рот и отставил чашку:
– Лекарств? Вы сказали «лекарств»?
Я кивнула, внимательно наблюдая за его лицом. Вот оно: отчаянное желание, чтобы то, что меняет его организм, оказалось пускай и странным, но, главное, излечимым.
– Да.
– От этой опухоли есть лекарства? Но почему вы?..
Он запнулся, подавшись вперед, ко мне, и я почти видела, как надежда бежала от него. Так бежит из класса позорно ошибившаяся отличница: закусив кулак, дверь – нараспашку, так, что слезы взвесью остаются в воздухе.
Как же мне больно…
– Зачем вы так, Аянами? Я же…
…И как же мне не совестно.
– Мне не кажется, что ваше заблуждение – удачный выход.
– Лучше как вы, да? – остро щурясь спросил он. – Запереться, отгородиться ото всех и без лишних вопросов убивать своих учеников?
Следующая стадия: желание обидеть. Помню.
Только ему – почти удалось.
– Нет.
– Тогда посоветуйте, как лучше.
Издевка. Икари-кун явно понял только то, что хотел. Разбудил меня, выпил мой чай и… И он болен.
«А еще у него проблемы с отцом», – вспомнила я. «Рей, присмотри за Синдзи», – вспомнила я.
– Лучше вернитесь в общежитие.
– Выгоняете?
– Нет.
Синдзи поднял руки, откинулся на спинку стула и рассмеялся. Смех вышел серый.
– Все, я сдаюсь. В точности, как говорила Мана. Вы неподражаемы!
«„Как говорила Мана“. Мана. Надо запомнить».
– Ясно, – кивнула я в ответ.
Икари-кун потер глаз кулаком и с грустной улыбкой посмотрел на меня:
– А можно я к вам на урок приду? В смысле, когда вы будете хорошо себя чувствовать?
Я промолчала. У его просьбы было много смыслов, и большинство – оскорбительные. Он встал и поставил чашку на раковину, дернул за шнурок на своей пайте. Слепо провел рукой по рабочей поверхности стола.
– Наверное, я много извиняюсь, да? – спросил Икари-кун, глядя в окно. В стекле отражался он сам, отражалась моя маленькая кухня. С той стороны заглядывала невидимая осень, но никакого отношения к делу она не имела.
– Нет.
– Знаете, я не привык к этому всему. Ни на грамм, – буркнул он, по-прежнему глядя в черное зеркало. – И не привыкну.
«Я». Вот чего много у Икари-куна, подумала я, ощущая новую – которую уже? – волну раздражения. И поза какая наигранная. «Икари-кун болен, – привычно отреагировал разум. – Он узнал об этом вчера, накануне ночью убил Ангела, и половину этой ночи пил с новыми знакомыми».
Я тоже встала, поправляя ворот халата. Ноги в тапках мерзли.
Болен, надо присмотреть за ним, он пил, – это все, конечно, хорошо, но уже почти четыре часа утра. И вообще, причем здесь я? Что-то коснулось моей руки. Я опустила взгляд и увидела почти детское прикосновение: тремя пальцами, очень бережное и неуверенное.
– Вы только не обижайтесь, пожалуйста. Хорошо?
Я убрала руку и кивнула. Икари-кун кивнул в ответ и, неловко сутулясь пошел обуваться.
– Спасибо, Рей, – сказал он – простой силуэт под слабой коридорной лампочкой. – И простите.
Хлопнула дверь, лица коснулся щекотный зябкий сквозняк – коснулся и исчез. Я подняла к глазам запястье, пытаясь найти там что-то на месте прикосновения Икари-куна. Запястье как запястье, кожа как кожа. Бледная, вена светится.
