«Рей, иди спать», – решила я, гася в кухне свет. В темноте особенно остро вспыхнул запах прогорклого красного чая. Дом показался мне особенно пустым и темным, и я поспешила под одеяло. Привычно обожгла холодом кровать, привычно вломилась в голову обезумевшая боль, которой надоело мое невнимание к ней.
Оставалось только лежать, греть постель и одеяло и пытаться закрыть глаза, в которых стояли колючие слезы.
«Глупая боль», – подумала я и заснула.
В голове плыло что-то сладкое, почти приторное, липкое. Я выпутывалась из него, а оно одурманивало патокой, обволакивало. Ощущение было смутным, но необычайно сильным. Приятно ломили словно бы натруженные суставы. Восприятие собственного тела возвращалось толчками, нехотя и с ленцой.
«Проспала», – поняла я еще до того, как увидела часы.
Дальше был ускоренный ритм всего. Всего – в том числе и боли. Постель – можно не собирать. Притормозить, чтобы угомонить приступ. Умыться.
Линзы.
Взятая было скорость споткнулась. Можно торопливо есть, одеваться, учить урок и пить кофе, даже IV-катетер можно ставить впопыхах. Но нельзя быстро надеть контактные линзы.
Или это я просто не научилась.
«Семнадцать минут урока, – считала я. – Семнадцать тридцать две, тридцать три…» Время бежало от меня – время моего урока, на который меня даже не удосужились разбудить. Почему – решим потом.
Я уже на кухне, а песок в глазах все не проходит. Это не резь, не боль: я правильно поставила линзы, – это всего лишь ночное пробуждение, полное боли, красного чая и молодого Икари, который говорил, говорил, говорил…
«А ты все думала, думала, думала…» – закончила я мысль, ощущая знакомый по предутреннему бодрствованию прилив раздражения. Я ела хлебец, просовывая руки в рукава плаща.
Не забыть вытереть крошки, решила я, распахивая дверь в хмурую изморось. Черная глыба учебного корпуса маячила перед глазами, все остальное терялось за пределами восприятия.
Осторожно, Рей, смотри под ноги и будь осторожнее. Брусчатка, бордюры, лужи. А также коллеги, ученики и прочие.
– Аянами-сан?
Я немного замедлила шаг и повернула голову, ища окликнувшего меня. Им оказался Редзи Кадзи, инспектор и соглядатай концерна «Соул», только одетый в рабочий комбинезон и вооруженный садовыми электроножницами.
– Доброе утро, Кадзи-сан, – сказала я, переведя дыхание.
Мужчина опустил инструмент и оттянул ворот тяжелого свитера:
– Торопитесь? Я вот тоже с утра бодро взялся и что-то быстро скис. Влажность, да?
Я переступила с ноги на ногу: каблуки жгли пятки, предлагая бежать дальше, но странный инспектор – такой молчаливый и угрюмый вчера – почему-то будто держал меня на месте.
Заметив, видимо, что-то, он с полуулыбкой поднял ножницы, кивнул:
– Не спешите, Аянами-сан. Хотя-я…
Он улыбнулся чуть шире и отсалютовал ножницами.
– Хотя так у вас даже румянец есть.
Я смотрела, как он исчезает в кустах, ветви которых запутал туман, в голове звенело прощальное «доброго утра». Последней исчезла улыбка, словно у самого настоящего Чеширского Кота. Потом в сером молоке тонко взвыл невидимый электромотор, хрустнула ветка.
«Потом, Рей. Потом».
Пока я бежала до корпуса, я поняла, что меня так смутило: инспектор-садовник Кадзи Редзи странно держал в руках ножницы.
Вся его поза – слегка размытая туманом, расслабленная – отдавала кислым привкусом угрозы. Как у крови. Как у железа.
Я замерла на мгновение у двери приемной, отогнала сложные и неприятные ассоциации и вошла.
– Аянами? – удивилась Ая. – Ты вовремя. Я хотела тебя вызывать.
«Хотя бы где-то я вовремя», – подумала я и уточнила:
– Господин директор?
– Он, – заговорщицки понизила голос секретарша. – У него сейчас Икари-сан… То есть, Икари Синдзи-сан. Такой лапочка, прибежал десять минут назад, и директор сначала отменил вызывать тебя. А потом такой по селектору снова, говорит, найди Аянами…
Я оглянулась. За спиной остался сырой коридор, который я впервые будто бы не заметила. И духов Аи я даже почти не слышала. Внутри все сжалось, и горели щеки – вряд ли от спешки.
– Аянами-сан ожидает в приемной, – сказала секретарша в микрофон, а в груди у меня отозвалось глухим ударом.
«Тише, Рей. Тише. Ты всего лишь опоздала. Всего лишь проспала».
– Пусть войдет, – гулко сказал директор Икари.
Шаг, шаг. Двойная дверь.
Икари-кун сидел за столом – большим столом для совещаний – маленький и строгий. Белый свитер, встрепанные черные волосы, серое лицо. Набор оттенков, баланс монохрома. Он кивнул мне, едва обернувшись, и снова посмотрел туда, где сидел его отец.
Неизменный пиджак на спинке стула. Неизменный блеск очков. Только мое настроение каждый раз почему-то другое.
– Аянами-сан, ваше опоздание будет вычтено из жалования. И уясните себе, что присматривать и утешать – это разные вещи. Оба свободны.
Его сын поднял голову и возмущенно произнес:
– Но, отец!..
Икари Гендо промолчал. С его точки зрения мы оба уже вышли.
За дверью приемной, вне зоны действия любопытства Аи Синдзи шумно выдохнул:
– Извините, Аянами. Иногда он такой… Такой.
Я оглянулась:
– Что вы ему сказали?
