Понимание было острым, как запах рассвета. Чем пристальнее я вглядывалась в инспектора под лучами этого озарения, тем яснее видела: он работает в полсилы. В треть – или какой там знаменатель у этой невероятной дроби? Редзи Кадзи – профессионал, он умеет разделять работу и благодарность, но что-то с ним там стряслось – там, где Ангел ломал своим микрокосмом законы нашего мира.
Как-то так он увидел Икари-куна, что сейчас подходит к допросу, словно…
«Словно садовник, играющий главу СБ».
– Вы уверены в этом?
– Нет, – сказал Икари-кун. Сказал тихо. Почти шепотом.
Я пропускаю. Кадзи подался немного вперед – и в прямом смысле, и в направлении к настоящему оперативнику.
– Тогда почему вы ответили, что не могли навредить ей?
– Потому что я так чувствую, разве не ясно?!
Злость. Это всего-навсего последние жуткие дни идут из него. Горлом.
– Вы не читали «Специальные процедуры…», а значит…
– Там описано, как гноящееся небо падает на голову? Описано синее марево? – спросил вдруг угасший Икари-кун.
«Синее марево»? Кадзи молчал, ожидая продолжения.
– Или, например, почему я иду по воздуху, а мир вокруг застывает?!
– Это описано. Так выглядит стазирование пространства микрокосма.
Он обернулся и увидел – меня.
– Аянами… Кто вас спрашивал?!
Досада. Боль. Разочарование.
Это… Это его чувства? Или мои? Я видела, как подрагивают очертания Икари-куна: он балансировал на нашей страшной грани, и я сама, кажется, тоже, потому что Кадзи переводил взгляд с Икари на меня, с меня на Икари, и его кисть сдвинулась – на сантиметр, не больше, – к большому карману на животе, из которого пахло термохимической смертью.
Просто большой пистолет с особыми патронами.
Просто-просто.
В каморке терпко пахло красным цветом, а потом все пропало.
– Убирайтесь, – сказал инспектор улыбаясь. – Оба.
– В смысле? – как-то тускло переспросил Икари-кун.
– В прямом.
Кадзи потер переносицу – средним и указательным пальцами, и секунды шуршали между его движениями. Неприятный взгляд, поняла я. Редзи Кадзи держал в поле зрения сразу нас обоих – цепко, уверенно, с привкусом металла, от которого меня сейчас стошнит.
– Аянами, проследите, чтобы Икари-сан уяснил себе рабочую терминологию проводника. Я не хочу вести допрос на языке ваших тарабарских метафор.
Который раз слова директора Икари возвращаются ко мне? Пожалуй, я не хочу на самом деле это знать. Я просто подготовлю замену. И буду поменьше об этом думать.
За дверью Икари-кун сел на пол. Взял и сел. Все нормально, если подумать.
В коридоре подсобного крыла было пусто, а прямо напротив каморки садовника по стене шла трещина. Она не намного младше, чем само здание лицея, и уж точно старше, чем я. Я стояла, смотрела в бездну змеистого раскола – простой прорехи в простой штукатурке, – и честно пыталась понять, как же мне поступить.
Я совершенно не представляла, что делать в таких ситуациях. Ну а трещина… Трещина упорно не хотела подсказать идею.
Он молчал, и даже если бы заговорил – ни к чему хорошему это не привело. Можно попробовать решить эту задачу, как обычную психолого-педагогическую ситуацию. Можно, конечно. Только вот ни в одной предлагаемой ситуации мне не попадалось таких умопомрачительных условий. Я прикрыла глаза: трещина была и по эту сторону век.
Вина. Вопреки всему, он уверяет себя, что виновен в смерти Новак, хотя это не правда. «Это возможно не правда», – исправила я себя. Ведь может быть, что Икари-кун – фантастически невезучий и сильный проводник, и он ненароком применил что-то из тяжелого арсенала на Кэт.
Горечь. Он болен, он приехал на призыв присоединиться к делу матери – и убил сначала одного ребенка, а потом и второго – уже пытаясь помочь.
Я могу копаться в чужой боли долго. Иногда – слишком долго, так долго, что давно уже пора открыть глаза на несколько простых вещей.
Первое: Кэт умерла по вине Ангела – что бы там ни сделал Икари-кун, ему пришлось вторгаться в личность ученицы не просто так.
Второе: в лицее есть неидентифицированный Ангел, который ведет себя по-человечески. Я вспомнила слова Акаги. Вспомнила ее страх. Вспомнила свой страх. Да, мне тоже немного страшно. Не потому что «Я умру», а потому что «я даже не представляю, как так может быть».
Третье: завтра на уроках всем учителям прикажут усиливать эмпатический аспект, вводить много этически проблемных ситуаций, заострять изложение. И, как всегда: «словесники, вам нужно превзойти себя». Так уже было – пускай не совсем так, – и я помню лицо замдиректора, и не хочу его видеть вновь.
Висок трескался от боли. EVA не хотела думать о беде Икари-куна – маленького человечка, съежившегося у стены.
К сожалению, мне было интересно.
Майя жила над своим кабинетом.
Собственно, это краткое описание жизни медсестры Майи Ибуки.
Наверное, это удобно: по опускающейся лестнице попадать к себе на работу. Наверное. Ученики называют ее «Птичкой». Ее любят и дразнят. К ней приходят и в красках описывают выуженные из интернета симптомы гонореи, а она краснеет. Ей подбрасывают валентинки под двери кабинета – а она снова краснеет.
