В голове затухал писк звонка-вызова, в ноздрях кололся запах медкабинета, а я тасовала колоду памяти. Слайд, тонированный сепией боли. Еще один. Еще. Портрет в профиль – сквозь муар обезболивающего. Группа. Портрет-репортаж, тонкая кисть Майи на моем запястье.
На редком снимке медсестра Ибуки обходилась без смущенного румянца.
– Рей, это ты? – спросили из люка под потолком. – Поднимешься?
Наверху было захламлено и уютно. А еще здесь не пахло лекарствами.
– Привет.
Она сидела за столом перед экраном компьютера. Свет небольшой настольной лампы отозвался уколом в голове, усилия при подъеме по крутой лестнице – нытьем в суставах, но в целом все было в порядке.
Достаточно, чтобы увидеть главное.
В окне выполняемого процесса красивыми облачками взрывались удаляемые файлы.
…Она собирала это примерно полтора года.
Статистика подростковых абортов – с точностью до населенного пункта. («Видишь, Рей? Там, где появлялся Ангел, молодые люди не хотят детей. Вообще, понимаешь?» – сокрушалась она, делая мне укол).
Полная копия «Малого хирургического атласа» в высоком разрешении. Его сканировал фанатик своего дела. («Знаешь, я придумала та-акой раздаточный материал!»).
Подборка о вреде курения. ООНовская статистика, кажется. Кажется, это ей достали в обход комитетов. Кажется, я даже помню, как она хвасталась ею, и что в кабинете пахло тогда пролитым нашатырем, а за окном цвело что-то розовое.
Материалы спецкурса по валеологии для третьего класса сейчас стирались с жесткого диска.
Shift+Delete.
– Садись, – сказала Майя и улыбнулась. Улыбка получилась тусклая, растерянная. Мертвая.
Я сняла со стула короткий халатик и повесила его на спинку. Под халатиком нашлась коробочка от столовских бутербродов. «Тема три, – вспомнила я, садясь. – „Быстрое питание: слово о пользе, слово о вреде“. Майя дивно убедительно все расписала».
Иногда хочется, чтобы опухоль что-то сделала с моей памятью.
– Болит голова? Поставить укол?
Я покачала головой: сказать хоть что-то не получалось. За спиной сидящей в вполоборота ко мне Майи стирались ее надежды на скромное учительство.
– Доктор Акаги рассказывала об инциденте с Кэт Новак?
Ибуки пожала плечами:
– Доктор Акаги заперлась у себя.
«А ты – в себе».
Нужно всего лишь набрать побольше воздуха и внимательно следить за речью. Это не так сложно, правда, Рей? Майя Ибуки должна понять весь – весь, без остатка – ужас произошедшего, потому что я хочу ее попросить…
– Нет, – сказал Майя. – Рей, пожалуйста!
Не голос – слабый писк. Прости, Майя. Я вижу, что у тебя сегодня тяжелый день и без меня, но:
– Надо.
– Рей, ты же знаешь, что мне запрещено колоть тебе…
– Ты не будешь мне ничего колоть.
Она молчала и смотрела на меня, и я видела ее эмоции лучше, чем глаза, чем лицо: их скрывало сияние монитора за спиной медсестры.
– Но…
– Я вколю сама. Мне нужны три ампулы. Три шприца.
Остальное все есть, добавила я про себя.
– Три дозы симеотонина. Шестьдесят часов без боли, – сказала Майя. Медсестра смотрела мне в глаза, но видела только ход своих мыслей. – Шестьдесят часов чистого и ясного разума.
Я молчала. А попутно – порадовалась, что Ибуки ненадолго отвлечена от монитора: удаление огромной папки закончилось успешно. По крайней мере, так считала операционная система.
– Ты понимаешь, чем рискуешь?
Почти гарантированный прогресс опухоли? Общее ухудшение состояния? Да, пожалуй, я понимаю, чем платят за полное устранение боли. А еще я знаю, чем рискуешь ты, Майя. А еще я почему-то уверена, что так нужно. Потому что – вкус железа. Потому что – трещина в стене. Потому что – скорчившийся на полу Икари-кун, который иначе никогда не сможет меня заменить. Мне нужно сделать укол, мне нужно много времени со всем разобраться.
И не забыть: Икари-кун должен наконец прочитать «Специальные процедуры содержания».
Боль – это образ жизни. Это цвет. Это звук. Это особые очки и наушники, это ватные накладки на кончиках пальцев, когда кусочек мела в руках, маркер или стило от презентационной доски кажутся чем-то – только не самими собой. Можно жить и работать с болью, но нельзя считать, что мир с нею и мир без нее – это один и тот же мир.
В ванной было парко. Я ощущала весь объем – весь и сразу, он не падал на меня окровавленным молотом, а обволакивал, он просился в глаза, а не настырно лез. Пар свербел где-то под горлом, хотелось откашляться, хотелось теплого чаю с молоком и просто ночи перед монитором.
Я повернула голову: легкое движение, уверенное движение. Мышцы отвыкли так двигаться. Перед глазами оказался согнутый локоть, в сгибе видно белизну ваты. Если я перегнусь через бортик, то увижу на полу шприц и ампулу. Впрочем, я и так помню, куда они упали, потому что мир без боли – это совсем, совсем другой мир.
В зеркале отражались потухшие глаза, отражалась я и клочок другого мира, который не похож на мир после таблеток или обычных уколов. Я смотрела, как катятся по коже крупные капли, как они затаиваются в ложбинках на ключицами, как скользят по животу.
