Замдиректора вздохнула. Ей явно нужно было куда-то, но ей туда не хотелось. Вполне возможно, что Кацураги ждали то самое злополучное расписание, которое придется перекраивать из-за отпросившегося Айды Кенске.
– Представляешь, я его встречала и везла сюда, – демонстративно зевнула замдиректора и пожаловалась: – Поезд в полпятого прибыл. Не выспалась ужасненько.
Я молчала. Моей реакции не требовалось, а требовалось мое участие. Как плохое оправдание, чтобы отложить работу на потом.
– Симпатичный, кстати, паренек, только нервный какой-то и злой, – мечтательно произнесла женщина.
Ни слова о том, подходит ли он лицею. Ни слова о его данных – кроме как о внешних.
Кацураги-сан – очень хорошая женщина, но очень увлекающаяся.
– Мне надо идти, – сказала я, указывая на дверь.
– Они же еще треплются, – разочаровано сказала Кацураги. – Господин директор не теряет надежды его уломать. В конце концов, их первая встреча за восемь лет.
О том, что новый учитель мировой литературы – сын директора Икари, я слышала, но не слишком вникала, поскольку слух этот распространял Айда Кенске.
– Понимаю.
На самом деле я ничего не понимала. Директор давно не общался с сыном, никогда о нем не говорил, но теперь рассчитывает нанять его на работу. Можно обсудить несуразицу с замдиректора Кацураги, – и она, судя по взгляду, того и ждет, – но это значит завязывать длинный разговор.
Тогда как «понимаю» – это несколько минут, проведенных наедине с отсутствием боли.
– Ладно, иди уже, – вздохнула Мисато-сан. – Присядь.
Я открыла дверь в приемную. Секретаря еще не было, но ее компьютер уже включили. Пахло сыростью, забытым на ночь открытым окном и палой листвой. Я опустилась в прохладное кресло для посетителей. Кожа тоже скрипела, кожа тоже замерзла за ночь, и сидеть было неуютно. С моего зонта капало.
Двойная дверь в кабинет оказалась приоткрыта, так что даже сосредоточившись на маленькой лужице под сложенным зонтом, я слышала обрывки разговора.
– …и еще раз, отец. Аспирантура в двух вузах, продление гранта в любом из них.
Голос был молодым. Икари-младший говорил напористо и резко – даже слишком резко как для уверенного в себе человека. Я прислушивалась: голос хорошо поставлен – значит, много практики было. Школы? Летние семинары? Или, может, даже доклады на конференциях?
– Очень хорошо, – ответил директор. – Тогда я тоже повторю. Ты рассмотрел сумму оклада?
Икари-старший разговаривал сейчас не с сыном. Он разговаривал с подчиненным, который уже его подчиненный, но не желает этого признавать.
Лужица под зонтом увеличивалась. Хотелось одернуть зонт: фу, плохой, кто это сделал?
– Сумма? – издевательски переспросил сын. – Я думал, ты позвал, чтобы поговорить о матери. О ее деле. А ты суешь мне деньги?
– Этот лицей – это ее дело.
– Ее дело? Моя мать не страдала гигантоманией. «Образование нового поколения»? Что за неудачный каламбур!
Пауза.
– Ты ничего не знаешь о своей матери, Синдзи.
– Да неужели? А чьими стараниями, не подскажешь?
– Я сохранил память о Юй. Ее дело.
Директор выделил «ее» – как для надоедливого и недалекого ребенка, который не понял с первого раза. Да и с первого ли?
– Вот и расскажи о нем, – посоветовал ребенок. Он уклонялся от прямого столкновения. – Но ты же битый час отговариваешься секретностью, да?
– Я показал тебе именной пакет с грифом – твой пакет. Как только ты будешь принят на работу, сможешь все прочитать.
– Какие могут быть гостайны в образовании? Особо хитрое календарное планирование? Я не знаю зачем, но ты бредишь.
Снова тишина. Я старательно дышала, чувствуя невозможное: ко мне возвращалась боль. Незамеченная за чужим диалогом, она снова была здесь всего-навсего через тридцать пять минут после приема таблетки.
Стрелки ровно шли себе, запястье подрагивало перед глазами.
«Мне больно», – подумала я, пробуя на вкус ощущение. Ощущение пахло паникой, и тут прозвенел звонок.
Трель, размноженная старыми динамиками, катилась по коридорам лицея. Я почти видела этот старый корпус, где в другом конце здания на этаж выше находился медкабинет. Две минуты до него – или полторы минуты до класса плюс полноценные час двадцать минут занятия.
«Я не занесла в свой кабинет вещи и зонт».
– Я все сказал, сын, – донеслось из-за двери. – Если тебе безразлично дело Юй, убирайся.
– Не угадал. Я убираюсь потому, что мне безразличен такой отец. Всего доброго.
Больно. Больно-больно.
Я встала: сейчас директор выйдет со своим сыном. Значит, надо твердо стоять на ногах.
Дверь распахнулась, выпуская Икари-младшего. Парень был высок, весь в джинсе, нескладен, и его лица я не разглядела. Он запихивал в наплечную сумку тонкий планшетный компьютер, а другой рукой вставлял в ухо пуговку наушника.
– Это Аянами Рей-сан, учитель мировой литературы.
Вслед за сыном показался отец. Я уже не могла рассмотреть его взгляда за очками: глаза меня подводили – как и всегда в первые минуты приступа. Икари-старший оставил пиджак в кабинете, руки он держал в карманах брюк.
«Рей, как твои дела? – Хорошо, Икари-сан. – Хорошо, иди в класс».
Вот так это все могло выглядеть, не будь у него сына, а у меня – боли.
