Мана сделала глазами «О-о-о!» и подскочила со счастливой улыбкой. Вопрос Икари был куда лучшей добычей, чем попытка увлечь его с первого взгляда.
– Ну, вы общайтесь, а я засиделась, – затараторила она. – Рей, заскочи заполни мне журнал, хорошо?
– Да.
В маленькой столовой становилось людно. Учителя, которым нужно было только на второй урок, сходились в поисках чашечки кофе, неоновые лампы становились все тусклее: за окнами разошелся наконец серый осенний день.
– Аянами-сан, с вами точно…
– Да, Икари-сан.
Мне расхотелось разговаривать с ним. Он не понимает почему, но остается, наверное, считая, что из-за меня. И это так благородно, что манной каше в желудке становится тесно.
– Вы считаете, что я не справлюсь?
Неожиданно. Мнительность? Пусть будет мнительность.
– Я вас не оцениваю.
«И дайте мне уже уйти».
– Я смог провести урок без подготовки, – вдруг твердо сказал Икари и тоже встал. – Не какой-то там доклад – урок, Аянами-сан. Если бы не один ученик, все было бы идеально.
Знакомое ощущение. Ужасное и знакомое, и этого быть не может, но это есть, потому что Икари-младший продолжал:
– …Он так смотрел на меня… Ну, то есть, так слушал, что иногда мне казалось, будто…
– Будто он один в классе, – закончила я, видя, что Синдзи сейчас смутится и замолчит.
Он кивнул. Медленно и удивленно – как при замедленной съемке, а у меня в голове дернулся якорь фантомной боли.
– Идите за мной, – сказала я.
Вопросы «как?», «почему он?..» и все на них похожие – это все потом.
– Зачем? И к-куда?
– В ученическую столовую. Покажите мне этого ученика.
– Но зачем?
Я обернулась:
– Вы знаете, как его зовут?
– Э, нет… Откуда?
– Значит, покажите.
– А если он уже поел? – с раздражением в голосе спросил он. – Мы что, будем его повсюду искать?
– Да.
– А когда найдем – съедим?
– Нет.
Кажется, со мной здоровались. Кажется, кто-то смотрел на новенького, идущего за мной. Я слышала неподражаемый запах столовой – запах, отбивающий напрочь даже самый сильный аппетит. Я слышала шум за дверями.
И лучше бы на том и остановиться.
– Аянами-сан… – неуверенно позвал Синдзи. Иронии в голосе не было, и это хорошо.
– Икари-сан, вы уже подписали документы?
– Нет, но…
– Тогда просто покажите мне его. И… Лучше уезжайте. Ничего не подписывая.
Икари Синдзи смотрел на меня искоса, и я понимала, что очень плохо разбираюсь в людях, потому что теперь он точно останется.
С другой стороны, может, как раз начинаю разбираться.
Каждый вход в класс – это маленькая смерть. Я всегда оставляю что-то на пороге, перед гомоном голосов, на фоне которого обязательно выделяется один. Всегда – один. Там какой-то совсем другой мир, и туда надо попасть. К сожалению, надо. Хуже всего, когда кто-то заходит в класс по соседству, кто-то из коллег, и тогда ты умираешь у него на виду.
Наверное, для кого-то это рутина – вот так умирать. Умер – и не заметил.
– Добрый день. Садитесь.
Я всегда поворачиваюсь к классу на третьем шаге, за два шага до учительского стола, но только сегодня обратила на это внимание. Выглядело это открытие примерно так: «Оказывается, я дышу».
Класс – это пространство, и половину своей работы ты выполняешь, грамотно занимая его. Умение ходить между рядами на контрольной – всего лишь ничтожная часть настоящего умения. Важно уметь смотреть, уметь стоять, чувствовать освещение. Свет крадет часть стереометрии, свет меняет ее, и все выглядит иначе. Учитель, который не реагирует на игру светотени, – это как плохой фотограф. Результат есть, но лучше бы его не было.
Если бы я стала учить кого-то педмастерству, я бы начала со слов: «Класс – это пространство». Эти слова, наверное, ничуть не хуже других, ведь я помню свои учебники по педагогике. Их писали люди, ни разу не видевшие школы.
– Осень любили многие поэты, но не все умели видеть в ней руку высшего существа.
И – взять первую нить тени. Никакой переклички – я знаю их всех в лицо, и, в конце концов, первые минуты – всего лишь вступление. Или я погружу их сейчас в свое пространство, в свою тему, в свой урок, или они погрузят меня в свое пространство.
«Погружение…»
Очень иронично. Наверное, доктор Акаги именно сейчас рассказывает Икари-младшему о микрокосме, захвате и столкновении. Доктор вряд ли озаботилась аккордами и вступлениями, потому что ее сегодняшняя тема будет для слушателя апокалипсисом.
В любом случае. Но я сейчас не о том.
«Много лишних мыслей. Хватит, Рей».
– Осень – это то, что вы видите за окном.
Ни единого жеста: они все равно невольно повернут головы. Ни грамма внимания кому-то конкретному – это все потом, потом, когда настанет время обсудить, поделиться, проанализировать.
– Вы видите погоду, а поэт увидел там метафору вечности. Увидел возможность соединить невозможное. Рильке – это поэт почти неощутимого парадокса.
И пока они еще воспринимают последние слова, пока соединяют значения непростых – да, даже для них – слов, нужно идти дальше.
– Файл «Осень». Откройте его.
Мне легко. Экраны лэптопов сейчас подсвечивают почти потерявшиеся во вступлении лица. Значит, правильным было все: тон, настрой, перемещение.
