Я сейчас ощущала на себе смысл расхожей фразы: «чувствовать себя дерьмом». Да, я ненавидела себя за признание, Икари-куна – просто за то, что он вошел в меня, не сняв обуви, не спросив. Да, я хотела еще раз вымыться. Все – да, но мне становилось легче, меня отпускали глаза умирающего, вызубренная наизусть медицинская карта и жаркий день, когда я слышала шум и суету в соседней палате и до боли закусила указательный палец, чтобы не слышать, не видеть. Не быть там. Даже сквозь стену я видела, как он уходил. Я просто не умела контролировать другое зрение – увы, не умела.
И вот сегодня это покидало меня.
Я провела пальцем под глазами. Веки были сухими. Наверное, нужно было сказать: «Когда захотите, расскажите мне об Ахо».
– Э, Аянами? – прошептал Икари-кун. – А мы-то с вами Ангела убили…
Я кивнула: он и так все понял.
– Нужно обязательно спросить у Акаги, почему мы все увидели по-разному.
Я снова кивнула. Икари-кун все понял лучше меня, и он улыбался – вымученно, но искренне. И, если не лгало зеркало, я примерно так же улыбалась в ответ.
Ошибка. Еще одна – в окончании глагола. Карин писала небрежно, я словно видела, как тревога водит ее рукой. Эссе отражало ее ум, орфография – ее волнение. Выпускница думала о чем угодно, только не о праве человека на самовыражение, только не о постмодернистской литературе.
«Карин Яничек. Идти на контакт бессмысленно. Просто наблюдать – опасно. К сожалению».
Я протянула руку к клавиатуре.
Сеть. Психолого-педагогический отдел, документы, «введите пароль». Онлайн-форму 0-18 я нашла не сразу: базу данных в который раз перетасовали, появились какие-то новые документы. Значит, скоро педсовет. Скоро скрип по поводу теперь уже трех еженедельных отчетов.
Данные на Карин были полными и разносторонними, самые разные учителя обращали внимание на ее тревожность, замкнутость, склонность к подавленным переживаниям. Я листала отчеты, помеченные в специальных полях ремарками психологов, и эта пьеса на десяток действующих лиц становилась все более драматичной.
Экран шел ритимичной рябью вспышек: я вертела баночку с таблетками. Мерцающий шорох помогал сосредоточиться – как пульс, как старые часы. Я не знала, что еще добавить к портрету девушки, которая была воплощением лицея – того, который лишь косвенно связан с Ангелами.
Гениальна, прилежна. Смертельно и навсегда напугана.
Драма на экране становилась чистым экспрессионизмом, общение психологов и педагогов все больше походило на чат. На отрывистые реплики в реанимационном покое.
Я закрыла форму, не добавив туда ничего.
Очень хотелось написать что-то неслужебное, что-то о скором выпуске. О том, что нужно только пережить надвигающуюся зиму. Я прикрыла глаза: эмоции боя – на излете, тысячекратно ослабленные – будоражили меня. Я искала метафоры, находила их и снова искала. Мой мир дрожал под ударами символов. Мой мир соскальзывал туда, в ядовитый сад смыслов, в грязь рождения Ангела.
Я чувствовала себя там как дома. Это было отвратительно. Это было волшебно. Мне хотелось чего-то, чего я не могла представить, чего-то большего, чем я могла уместить в свое крохотное «я». Потому что Ангел – это было так недавно.
Нужно всего лишь выспаться: сон перемелет впечатления – ему не впервой. Я проснусь от боли, проснусь, чтобы сменить промокшее от пота белье, проснусь, понимая, что забыла очень важное, невозможно важное.
Но я проснусь. И я – это буду только я.
Пока что мне остаются эссе и тошные потуги памяти отделить свое от чужого.
Эссе лежали на столе ворохом ассоциаций. Некоторые вызывали странное дежа-вю: значит, я когда-то побывала в личности автора, видела его мир изнутри. Некоторые проваливались в колодец чужой для меня метафорики, и их нужно было толковать, одновременно следя за развертыванием темы и орфографией. Оригинальные проходы, наивные попытки скрыть пустоту за нечитаемым образом, шаткие композиционные решения…
Порой мне кажется, что бумага кричит. Что красная ручка опускается в плоть. Что бумага вот-вот обтянет окровавленное лицо, разойдется в вопле. Порой мне кажется, что одному человеку нельзя учить и убивать: рано или поздно начинаешь путаться.
Я поставила последнюю оценку, сбросила халат и погасила свет. Если бы можно было выбирать, я бы хотела оставить разговоры с Икари, а остальное – стереть.
Ну пожалуйста.
Мне приснилось, что раскрылся дом.
Я плыла среди алых длинных нитей, что-то распирало голову изнутри, и тело казалось таким маленьким, таким исчезающим. Я ощущала себя EVA.
Я была ею – маленькой опухолью, концентрированной болью.
Наверное, так.
Потом начался обычный сонный бред. Кажется, это был лес. Я бродила между деревьев, смотрела на тела, полускрытые низовым туманом. Деревья потеют тягучей влагой – обычные, в сущности, деревья. Среди них – обычные, в сущности, люди с угольями в груди.
«Снова».
Мне приснилась незнакомая девушка, привязанная к дереву. Слизь омывала ее, стекая с ветвей, затекала в разорванный от крика рот. Девушку становилось видно все хуже.
