Боль колотилась, где положено, пульсировала болезненная жилка на виске, а я уже точно знала, что хочу этот урок, что трость не помеха, я уже знала, как сковать ассоциациями тему урока, мою подпорку и учеников – в одну цепь, в одну сеть, воедино.
Детей становилось все больше, и когда перед глазами кульминацией распустился яркий взрыв звонка, я ощущала себя струной.
Я встала и оперлась на трость обеими руками – перед собой, точно в узле игры света.
– Здравствуйте. Это – медицинская трость. То, что вы видите, – символ. Боль, замедление, трудность, травма… Что еще?
– Вы упали, Аянами-сенсей?
– Падение. Тоже верная ассоциация. Очень хорошо, Барбара.
Похвалить, не позволять им свести к личному, не обращать внимания на болезненный интерес, на боль, на колючую вату в коленях…
– Еще?
– Старость…
Фол. И, как следствие, смешки. И это я тоже пропущу.
– Тоже верно. А еще – стук, страх, вежливость. И… Насмешки.
Я ушла в тень – влево – и немного громче, чем нужно, поставила трость на пол. Класс затих.
– Символ бесконечен. Мы никогда не можем быть уверены, что понимаем его правильно. И рассмеяться – не худший вариант понимания. Прежде, чем мы пойдем дальше, расскажите, как понимал символ Малларме?
Тишина. Пауза – всего лишь пара секунд, пока они поймут: это простая проверка домашнего задания.
– Понимал ли он его правильно? Или даже так: понимал ли Малларме, что он выпускает в мир?
Они разочарованы – как обычно. Всегда есть разрыв в ткани урока, но сегодняшний мне ни капли не интересен. Я знаю еще много способов использовать свою трость. Свой метастаз. Свою яркость восприятия.
Это… Это тоже я. Не по учебнику.
Так закончился мой урок – за четырнадцать минут до звонка. СМС жгло мне руку, даже когда я вышла из класса, оставив за дверью гомон, сломанную светотень и деловитого куратора. Меня слегка покачивало после яркости и увлеченности уроком. За коридорными окнами снова шел дождь, и у финишной линии стоял физрук в тяжелом армейском плаще с капюшоном.
«„Всепогодный“ кросс. Ждет отставших».
Я присмотрелась: ручейки стекали со складок ткани, с руки, в которой Судзухара держал секундомер. Он был весь в дожде, с головы до погруженных в грязь ног. Я не видела дальнего края стадиона: только сплошную крадущуюся дымку. Не видела неба: Тодзи Судзухара будто подпирал собой сочащийся сывороткой белесый столб – сыра, творога, клейковины.
Мне стало не по себе, и я отошла от окна. Ассоциации с раскрывающимся микрокосмом были даже здесь. Пустые коридоры («ее память»), приглушенные голоса («ее школа»), серая взвесь за окном (в такой день ей сообщили, что она может вернуться в университет: так же лежал блеклый свет, неверно билось сердце…).
Что-то не работало. Никак не удавалось до конца покинуть последнее сражение.
Я расковала цепочку подобий только у дверей кабинета доктора Акаги.
– …еще раз отравитесь, Муэль, мой антидот из ушей закапает.
Крохотный замбезиец из 2-D с поклоном шмыгнул мимо меня, а я сама натолкнулась на взгляд Акаги. Майя сидела за дальним столом и что-то вносила в онлайн базу медчасти. Оглянувшись, она украдкой показала, что все плохо и мне конец.
– Ага, вот она ты, – сказала доктор. – Представляешь, третий раз попадает. Выкуривает по четыре сигареты подряд – и ко мне.
– Контрольные работы?
– Нет, милая. Просто идиот, – улыбнулась Акаги. – Кстати, об идиотах… Ну-ка, сядь, ногу на ногу.
Я подчинилась, и Рицко-сан немедленно ткнула пальцем мне под колено. Она не признавала молотков.
– Это что за уровень рефлексов? Другую ногу… Нет, это просто фантастика! Ты скоро в коляску сядешь с таким отношением к себе!
Теперь хмурилась и Майя. Акаги Рицко смотрела на меня снизу вверх, и в ее взгляде было обещание: длинные утренние побудки, когда ногам приходится помогать руками, утомительные процедуры нейростимуляции, тесты, снова процедуры.
Я видела этот взгляд и помнила то, что после.
– Нужно посмотреть, как ведет себя EVA, – сказала Акаги и поднялась. – Завтра МРТ. Майя, сходи в СБ за разрешением, ладно?
– Да, семпай.
Стук каблучков Ибуки, стук магнитов в томографическом цилиндре – и давящее ощущение паники, когда нечто у меня в голове понимает: за ним следят, его изучают.
– Иди за мной.
Я подняла взгляд. Едва за Майей закрылась дверь, Акаги быстро пошла в другую сторону – в свой лабиринт медицинской части. Я петляла между приборами в полиэтиленовых чехлах, видя только полы ее халата.
– Акаги-сан?
– Нам надо поговорить, – не останавливаясь, ответила она. – Наедине.
«Наедине». Это было неожиданно, но я подчинилась. Зуд в коленях стал невыносимым и выплеснулся прочь вместе с болью – в затылок Рицко-сан.
– Холодно, – светски пожаловалась Акаги. – Почему в межсезонье вечной такой скотский холод, а?
Голос был повсюду. Он лился извне в это пространство, я то ли слышала его, то ли видела пламенеющие буквы. То ли, то ли. Порой синестезия – это очень удобно.
Она шла, я продолжала идти за ней, только все неуловимо изменилось: я большей частью была внутри нее. Потому что меня пригласили на разговор, который не должен попасть в Службу безопасности.
