Я подняла голову. В кабинете директора осталось открытое окно, ветер ворошил бумаги, небрежно придавленные ручками и пресс-папье. Я сидела за столом над чашкой чая. Я снова потерялась в наблюдении за собой, в поисках ангельского зародыша.
Икари Гендо стоял у окна, сцепив руки за спиной. Свет он зажигать не стал, только вскипятил для меня чайник.
– Да, Икари-сан.
– Я должен уехать.
– Я… Понимаю.
– Нет. Не понимаешь. Я уезжаю за временем для тебя.
Он замолчал, я ждала. Мне было страшно. Хрустнула молния, и стало видно черноту директорского силуэта и каждую снежинку из мириады подобных. Пока шел просто снег. Грозовая метель разгоралась над горами, но в полной мощи она придет сюда лишь к началу занятий.
– Для тебя и для Синдзи, – добавил директор и сел за стол. – Ты Ангел.
«Рей, зайди», – вспомнила я. «Будь я Ангелом, убили бы меня, а не Карин», – вспомнила я. И кивнула.
Я – Ангел.
– Я поняла, директор.
– Хорошо. Мой сын – тоже Ангел. И Каору Нагиса – тоже.
Я молчала и слушала второе откровение в своей жизни. Так получилось, что оно частично зачеркивало первое.
– EVA – это не божественная болезнь, Рей. Она не создает проводника. Это опухоль, которая кастрирует Ангела.
…Икари-сан появился в NERV из ниоткуда, вспоминала я. Он не учил меня – не мог он учить, сам не понимая, чему, – но он слушал. Он садился у кровати и слушал, даже когда я молчала, когда комната чернела, когда я забывала свое имя. Иногда он подсказывал, как называются цвета или как меня зовут. Иногда – приносил персики. Порой – что-то писал.
А Каору тем временем мучил и убивал других детей, потому что его не пускали ко мне. Иногда он убивал санитаров и охранников.
Мне было все равно. Оказывается, потому что я – Ангел. Просто плохой, неполный.
– Почему вы не сказали мне тогда?
– Это имеет значение, Рей?
– Да.
– Ты в любом случае умираешь, – сказал директор. – Ты в любом случае можешь останавливать Ангелов. Но ты никогда не станешь им вполне.
«Никогда», – повторила я про себя, пробуя это слово на вкус: оно пахло сомнением. Иначе почему разрешение на применение гамма-ножа получали не у врачей, а у совета директоров концерна? Почему, если они не боялись моего… Становления?
Почему? Почему?
– Почему вы скрывали это от меня?
«От нас», – хотелось сказать мне. Икари-сан отдалялся от меня. Что-то обрывалось, но что-то другое, куда более сильное, – срасталось. Я вспомнила свою встречу с Синдзи – ту, за гранью вечера, за гранью нашего мира.
Отец, который лгал мне. Сын, который боится меня.
– Ты – дитя человека и Второго удара. Мы хотели, чтобы ты знала только одну сторону своего происхождения.
Наверное, EVA – это обычная астроцитома. Наверное, сотни и тысячи больных раком детей были полигоном, контрольным фоном, и на нем изучали меня. Меня – и редкое сочетание: человек, которого от Ангела отделяет комок собственной неправильной плоти.
Наверное, я не хотела ничего этого знать в точности.
Молнии ворошили вьюгу за окном – все более плотную. Гром пока еще терялся в горах – только не для меня. Я всегда слышала гром одновременно с молнией.
«Почему? Почему? Ну почему же?!»
– Почему?
– Потому что мы все боялись. Кто-то – тебя. Кто-то – за тебя. Ты, Каору, Синдзи и все подобные вам… Люди посмотрели в глаза химере, и это сразу после встречи с Ангелами.
«Химера – это я».
Кто-то все-таки боялся за меня, вспомнила я, глядя на директора. Кто-то видел больного человека со способностями Ангела, а не Ангела, на котором слишком долго болтается маскарадный костюм. Я сидела, дышала растворимым чаем, и откровение болело.
Человек как костюм – о, я знала, что это.
– Почему умерла Карин?
Икари-сан встал и потянулся к полке. «Малый атлас Маньчжурии», «Педагогическая поэма», «Воспоминания учителя» – и «Специальные процедуры содержания», простой серый корешок. Директор положил книгу на стол, открыл ее с хрустом – «Он не читал этот экземпляр ни разу» – и полистал. Лицо Икари-сана, подсвеченное молнией, казалось синим.
«Рассвета сегодня не будет», – подумала я. В груди было тесно.
– Читай.
«Параграф 26, пункт шестой, – прочитала я. – Взаимодействие проводников и медиумов».
Остальное я вспомнила. И о погрешностях совместного применения, и об обязательных поправках, и о «мнимом эффекте лазури». Там упоминались цветовые искажения в других областях спектра, среди которых, конечно, был и синий. Но теперь я уверена, что ни один медиум не видел зеленого, пурпурного или желтого проводника.
(Ты думаешь, Рей? Ты еще способна думать?)
Медиумы видят нас как врагов, но их учат, что это «интерференция». Что это «ложноположительный синий код». Их учат, что синий – это не всегда тот синий.
Карин Яничек видела меня в синем и даже не подозревала, сколь ошибочна ее правота.
– Кадзи поторопился. Они все помешаны на своих инструкциях, – сказал директор. – Они боятся. А когда боятся – они ошибаются.
Я слушала его. Директор говорил очень много, так не похоже на него – и он тоже боялся. Икари-сан всегда знал, кто я, и все равно боялся того, что я получила откровение.
– Вы меня позвали, потому что Кадзи-сан ошибся?
– Да.
– Он не должен был убивать Карин.
