– Вы умираете, Аянами-сан. Вы ищете, на ком сорваться, – вдруг сказал Кадзи. – Мне страшно даже сидеть в одном помещении с вами, но… Мне вас жалко, Аянами-сан.
«Страшно? Жалко?» Я сглотнула.
Кадзи открыл тумбу стола и достал оттуда бутылку, потом – два больших стакана. Я не видела цвет жидкости. «Толстое дно, низкие края – для виски», – вертелось в голове. Все пьют виски, теперь и мне нальют.
– Акаги уверяла, что вы не боитесь смерти, – сказал инспектор, наливая напиток. – Что вам все равно. Я тоже знаю, что вы солдат… Нет, не поправляйте меня! Вы солдат, да, но, будем откровенны, вы боитесь.
Он говорил обо мне с Рицко-сан, я не собиралась его поправлять, я не знала, что я чувствую, и только снова был неправильный запах спирта. Не больничный – не запах из детства, не запах боли.
Запах взрослой пьяной жизни.
– Пейте, – сказал Кадзи, подвигая мне стакан. – Да пейте же!
Он почти кричал на меня с горькой улыбкой. И я взяла стакан.
– Опухоль, – сказал Кадзи-сан, поднимая стекло. В свете экрана жидкость казалась зеленой. – Химиотерапия. Опыты.
Он вбивал в меня гвозди – не в крышку гроба – в меня.
– Снова опыты. И, будто этого мало, – Каору Нагиса… Да выпейте вы!
Я вздрогнула и проглотила виски. Меня затошнило – от огня в горле, от болезненного взгляда небритого садовника.
– Вам разрешили стать учительницей – как вы и хотели, но только для того, чтобы вы убивали…
Кадзи покачал головой. Я слушала свой некролог – неофициальную его версию, и мне вдруг захотелось заплакать.
– Никто не заслуживает так жить, Аянами-сан. И тем более – так умирать… – он подался вперед: – Чего вы хотите? Хотите больше узнать о маленьком Икари? Я дам вам на него все, что попросите! Хотите, я приволоку эту тряпку к вам? Хотите?! Только прошу вас, не травите свои… Последние дни сведением счетов с коллегами!
Огненный яд расходился по телу, согревая. «Он даст мне Икари-куна».
Редзи Кадзи поморщился и отставил стакан в сторону:
– Гадость какая… Вы ошиблись, Аянами-сан. Ошиблись – и всё, никто не имеет права вас осуждать за такое. Просто доживите, сколько вам отпущено, я вас очень прошу.
Глаза были сухими. Я моргала, рискуя лишиться линз, но все впустую: слезы не шли.
– Почему вы говорите все это?
– Я глава службы безопасности, Аянами-сан… Рей? Можно?
Я кивнула. Лицевые кости налились тяжестью.
– Рей… В Америке так звучит мужское имя… А, да, вы, конечно же, знаете. Так вот, Рей. Я глава службы безопасности, и сейчас безопаснее всего – быть с вами честным. Прошу вас, забудьте свою ошибку.
…Уже в своем кабинете я опустилась на стул, вжимая ладонь в грудь: сердце рвалось выпорхнуть из грудной клетки – слишком легкое, слишком быстрое. «Зачем я пила?» – думала я и вспоминала заботливые слова начальника службы безопасности. «Никто не может меня винить».
Я ошиблась.
А он – он меня заговорил.
Я встала и прошлась, опираясь на шкаф. Спиртное раскачивало мир, придавало звукам шагов неправдоподобные цвета. Редзи Кадзи сказал, что я солдат, и я помнила устав. Ангел – это М-смесь. Это синий код. Это тревога и блокировка помещений. Это Белая группа, которая прикрывает проводника.
Это не засада у туалета, не бойня у лестницы. Не попытка скрыть все за моим состоянием.
Я повела плечами: мерзко. Противно. Хотелось вырвать, вытошнить виски и разговор с инспектором, который играл в опекуна. Я поднесла ладонь к глазам и без удивления увидела карминную дрожь – теперь главное не коснуться ничего лишнего.
«Лучше коснуться одного небритого лица». Меня трясло: дикое, кипящее ощущение, которому требовался выход. Мне нужно было поговорить с директором Икари. Нужно было понять, что произошло, нужно было принять этот день.
Мне нужно было сказать кому-то, что я умираю.
«Я умираю», – это неожиданно помогло. Я еле успела подхватить урну.
Я отдышалась и нащупала в столе упаковку влажных салфеток. Упрямые толчки в желудок все не прекращались, и так некстати зашлась в приступе EVA. «Я умираю прямо сейчас», – мелькнула испуганная мысль. Стало совсем темно, совсем тихо.
Кажется, я что-то сделала – и очнулась.
Подоконник скользил под ладонями, щипал холод, и по лицу побежали ледяные искорки. «Взмокла, пока рвала», – подумала я, подставляя лицо влажному ветру. Холод отрезвлял, и я терпела его грубую ласку, пока не перестала чувствовать пальцы. Потом поставила окно на проветривание и вернулась в пропахший кислым кабинет.
«Убрать – и убраться отсюда».
Ноги ослабели, но я их чувствовала, в голове прояснилось, и я со страхом вспоминала приступ ярости. Стопки бумаги ложились на места, корзину я вынесла в туалет, но ощущение беспомощности выбросить не получалось. Я почти сорвалась. Я мечтала об убийстве, и это оказалось неожиданно страшно.
«Убийство».
Карин убили за что-то, что она сказала мне, поняла я, уже надевая плащ. Вот почему – спешка, почему – Каору, которому нужна только боль – все равно, чья. «Что она сказала?» Я закрыла кабинет и пошла к выходу. Память…
Страшный день, подумала я, стоя среди картин.
«Они похожи».
«Бу-бу-бу-бу-бу…» звук загрузки мобильного устройства… Музыка. Костас на пульте переводит регулятор громкости.
