Она перестала улыбаться, и я все поняла.
– Я хотела сказать, что ты с Синдзи, и ты тратишь время не на него… – начала оправдываться Ибуки, но осеклась и вздохнула.
– Я с Синдзи, – сказала я.
Я видела румянец, прикушенную губу и понимала, о чем речь, но я не хотела заканчивать наш чай на теме моего времени. Пускай и скомканной.
– И как он? – оживилась Майя. – Я в смысле – как человек?
Я молчала. Икари-кун не убежит. Он построил себя на обломках детства, и он сын своих родителей – матери, пытавшейся вырастить сверхчеловека, и отца, которому почти это удалось. И я ему дорога.
– А ты улыбаешься, – сказала Майя. – Все здорово?
Я кивнула, а она вдруг отвернулась, и стало ясно, что ничего не получится.
– Мне пора, Майя. Спасибо за чай.
Ибуки кивнула. Она терла нос, пытаясь спрятать от меня взгляд.
– Ой, знаешь, так смешно получилось, – со всхлипом сказала Ибуки, – днем приходила Мари и составила отчет…
Она говорит, чтобы говорить, думала я. Чтобы не видеть и не чувствовать своих слез, думает, что так все изменится. Время, которое пообещал мне директор, оборачивалось вот этим.
…– Она сравнила ощущение с сексуальным возбуждением, представляешь, ой, – Ибуки снова потянула носом. – И вот она это все выкладывает доктору, ты можешь себе представить?
«Это она о Мари», – поняла я.
– Что она сравнила с возбуждением?
– Ощущение от вашего открытого урока, – прыснула Ибуки и, уже не скрываясь, стерла слезу. – Вот дура, да?
Я невольно притронулась к щеке, на которой еще горел поцелуй Синдзи, вспомнила тот урок. Я снова пережила тепло, воздушную ласку, умиротворенность – но возбуждение? Возбуждение, которое почувствовал медиум в соседнем классе?
Нет.
Все неправильно – и наши прикосновения, которые не приносят желания, и наша борьба, которая так повлияла на Мари. Я встала и поставила чашку ближе к стопке книг на столике.
– Я пойду. Спасибо, Майя.
– Это тебе спасибо.
– Мне?
Она кивнула, а потом все же разжала губы.
– Мне начало казаться, что я где-то ошиблась. Что я рвусь учить других, но при этом сама уже забыла… Многое.
«Ты боялась, что уже забыла, каково это – сочувствовать, – поняла я. – Ты почти привыкла к мысли, что можешь работать медсестрой в лицее, где учителя убивают детей». Я пошла к люку, включила тростью гидравлику.
Я умираю, а все вокруг прозревают.
Это начинало бесить. Я почти хотела встретиться с Аской – человеком, который не должен мне ни грамма откровений.
Когда я вошла, Аска положила на стол свой телефон, касанием погасила экран.
– Три минуты семнадцать секунд – вот твое опоздание.
Я посмотрела на стол: пакеты и коробки из «Лавки», и только рагу Ленгли выложила на мои тарелки. Кажется, она его разогрела.
– Привет, – сказала я, разулась и пошла в ванную.
– Руки помыть – это правильно, – догнал меня ее голос.
Аска оперлась на дверной косяк, сложила на груди руки. Она улыбалась.
– У вас тут все забавно. Сегодня собирала сплетни о себе – так, для развлечения. Может, тебе покажется интересным, но семантически во всем лицее только три ядра продуцирования такой информации…
Полотенце кололо руки: я его пересушила, когда гладила. Одуряюще пахло мыло: наверное, из лопнувшего флакона все-таки затекло за раковину. Я смотрела в зеркало на отражение говорливой Ленгли, вытирала руки и думала о том, что, наверное, я должна переживать. Не убрано, нет еды, нет напитков.
Гостья, вдобавок, сама себя развлекает.
– Я сегодня была на уроке – вместо кретина Кенске… Он, кстати, действительно сбежал от военных, ты знаешь?..
Пуговица казалась горячей: я все не могла решиться снять блузку. Халат висел рядом, футболка и шорты – тоже, а одежда, казалось, пропиталась запахом этого длинного дня. Казалось, что все липнет к телу, швы режут, – но я не могла.
– Аска. Выйди, пожалуйста.
Она замолчала и нахмурилась:
– Что?
– Выйди и закрой дверь.
На меня из зеркала смотрели глаза Каору, и я ничего не могла с этим поделать. Я и так чувствовала себя голой, я боялась, что сейчас Аска ухмыльнется, что она пошутит что-то о том вечере, о том, что мне нечего стесняться. Или нет: я боялась, что она скажет «прости».
Ленгли кивнула и вышла – и сразу же стало легче.
«Я сегодня была на уроке», – вспомнила я, укладывая блузку в корзину для стирки. Я переодевалась, куда-то делся страх, и мне даже стало интересно, в какой класс попала Аска Ленгли. Меня раскачивало, а вечер только начинался.
Комната казалось маленькой – вызывала те же ощущения, что и тесная одежда. Я будто бы не могла вдохнуть полной грудью, и слегка потише сделался свет. Я никогда не ела столько на ужин, никогда не слушала столько во время еды.
Я представляла себе на месте Аски Икари-куна, и это даже забавляло.
Она расспрашивала меня – как и обещала, – но совсем немного. За ужином она была естествоиспытателем, который открыл новый мир – новый «биоценоз», как она сказала. Пищевые цепочки, логические и семантические связи, этические ориентиры – Ленгли была беспощадна.
