Лица, поступки, изломанные коридоры памяти, ветви воспоминаний, ночные дежурства, персонапрессивные удары…
– Я знаю их всех, – сказала я.
– И?
– И… Я их всех люблю.
Аска держала волосы в кулаке, кулак – под подбородком. В уголках ее губ застыли морщины.
– Они дрочат на фото друг друга, на фото звезд. Наверное, есть такие, кто и на твое фото передергивали, – сказала она медленно. Ленгли будто нащупывала слова наугад. – Они профукивают свою жизнь в онлайн-играх, высмеивают твоих драгоценных главных героев. Они меряются телефонами и читалками, они…
– …учатся думать. Они хотят чего-то, и в их жизнях нет черного и белого. Как бы им ни хотелось.
Я узнала свой голос, остановилась, и Аска тоже замерла – на какую-то секунду я снова увидела остановившийся взгляд и руки, которые придерживают ломкую поясницу. А потом наваждение пропало.
– Ты их любишь, – сказала Ленгли. – Ты пересчитала волосы на их головах. И их судьбы ты тоже взвесила. И ты их любишь.
Я молчала, ожидая продолжения, но Аска улыбнулась и полезла в очередную коробку.
– Не бывать мне учительницей, Аянами. Ну и черт с ним, скажу я тебе. Ну-ка…
Она думает, почувствовала я. И она что-то поняла, и вдвойне обиднее, что я не поняла ничего. Вечер двигался к ночи, Аска расспрашивала о моем прошлом, рассказывала какие-то истории о концерне. Я считала минуты до инъекции симеотонина, и вдруг поняла, что Ленгли ни словом не обмолвилась о моей смерти.
«Она делает вид, что все нормально», – подумала я.
«Я тебе не подруга», – вспомнила я.
Телефон Аски ожил: не звонок – сообщение. Она повозилась с ним немного, нахмурилась и снова спрятала в сумку. Слова липко зависали над столом. Я думала о тех, кому все равно, что я умру, и кому – нет. Я считала, вспоминала и чувствовала себя на тризне по себе самой, окруженная призраками еще живых и уже мертвых. Ленгли смотрела куда-то мимо меня и тоже думала. Где-то глубоко за серыми коридорами, за сухой матовой плиткой происходило что-то важное.
– Пакость какая, – сказала Аска вслух. – Сколько можно есть? Пойдем помоем посуду, что ли.
Я встала и ощутила внимательный взгляд. Это раздражало.
– Здесь всего две тарелки. Я сама.
– Хорошо, – легко согласилась она. – Я тебя морально поддержу.
И это тоже раздражало.
– Тебе часто приходится мыть два комплекта посуды?
Я открыла воду сильнее, чем требовалось. Поле зрения наполнилось рябью, но это пустяки.
Мне снова не хотелось ее слышать, съеденное взялось камнем в желудке, и во рту поселился гнилой привкус. «Яд. Яд, яд, яд, яд-яд-яд…» – говорил исступленный шепот, он был глуп, но я его слышала, и это было очень плохо.
– О-кей, – протянула Аска. Краем глаза я видела, что она сидит за кухонным столом и выстукивает указательным пальцем какие-то узоры на его поверхности.
Шипение воды, липкий страх, вспотевший живот – и предчувствие боли, щекотное покалывание в голове. Я знала, как можно это прекратить: всего один укол.
Всего один.
На полтора часа раньше.
«Симеотониновая акселерация». Я еще помнила эти слова – к счастью, – и мне еще хотелось немного пожить.
– Осторожно, – предупредила Аска. – Там полка на соплях.
Ей вторило эхо и бледные вспышки – призраки на дверцах посудного шкафа. Я мотнула головой: с первого раза вставить тарелку в сушку не получилось. Со второго раза я покачнулась и раздавила ее о мойку.
Одновременно со вскриком Аски.
– Раззява, – сказала Ленгли, помогая мне сесть. – Давай. Позади тебя шкафчик, смелее облокачивайся.
Тук. Тук. Тук. В руке поселился болезненный пульс, и я постаралась поднять ее, чтобы посмотреть.
– Что там? – спросила Аска.
«Так близко», – подумала я. У Аски была матовая кожа с крохотными оспинками на висках. И она снова съела помаду.
– Кажется, я порезалась, – сказала я.
– Да, так и есть. Пробила ладонь. Где аптечка?
Я кивнула на зал, и она умчалась. Здоровой рукой я провела по лбу: испарина. По полу были разбросаны осколки, один даже запутался в халате.
– Ну, крупные сосуды и сухожилия не задеты, так что без кройки и шитья обойдемся.
Голос отливал бронзой. Холодные руки взяли мое запястье, и я следила, как шипит баллончик с антисептиком, как щурится видимый мне глаз Ленгли. Бинт, прикосновения – и холодные пальцы, и горячее дыхание на коже руки.
– Кошмар, сколько крови, – процедила она, рассматривая рану. – Какое у тебя протромбиновое время?
Я молчала. Кровь уже останавливалась.
– Второй комплект посуды тебе точно бы не повредил. Тебе нужен кто-то рядом, Аянами. Кто-то, кто перевяжет тебя.
Бинт ложился ровно и в меру туго, рана отзывалась болью на движения Аски.
– Ты, конечно, можешь жить в медблоке… Или выписать себе Майю, но это не дело, – Ленгли осмотрела результат своей работы, но руку не отпускала. Ее пальцы нагревались.
«Я теплее ее».
– Вот скажи мне, что ты последнее сделаешь, когда поймешь, что вот оно – все, совсем все?
«Она не сказала – „поймешь, что смерть за плечом“».
Аска смотрела на меня, расстояние было неловким, и она все еще держала мою руку. Кожа под бинтом, около бинта – да вся рука до локтя уже горела огнем.
– А-я-на-ми.
– Да?
– Что ты сделаешь последним?
