В ванной гудел вентилятор, немного пахло сыростью и очень остро – гелем для душа. Синдзи вытирал руки большой влажной салфеткой. «Кто так отмывает руки, находясь в ванной?»
На раковине остались стоять флакон и маленький коробок: он спрятал даже зубную щетку.
– Я ужасный грязнуля, – вяло улыбаясь, сказал Икари, катая смятую салфетку между ладонями. Казалось, у его зябнут руки, и в глаза он мне не смотрел. – Извините.
– Ничего. Извините меня вы.
– Ну, я, наверное, выйду…
– Подождите.
«Просто скажи это». Всего-то и надо – пережить несколько секунд отвращения.
– Аянами?
– Мне нужно, чтобы вы посмотрели. Пожалуйста.
«Это всего лишь линзы. Всего лишь глаза».
Он смотрел на меня – и перехватил руку. Флакон с раствором был так близко.
– Подождите, Аянами. Вы… Вы что, так и не поняли? Я видел ваши глаза.
Я смотрела на его руку на своем запястье, пыталась понять, о чем он говорит.
– …Да поймите же, на вас нет линз там! – сказал Синдзи, и все стало легко – даже сумасшедший пульс.
«Там».
Я дура. Я десятки раз смотрела на свои копии, смотрела сама на себя, видела кровавую радужку – и так ничего и не поняла.
– Но… – неуверенно начал он. – Если вы все еще хотите, то…
«Ему интересно», – поняла я. «Ему не противно», – ликовала я.
А еще я могла посчитать количество перегородок, отделяющих меня от Каору, но это было безразлично. Между мной и Синдзи исчезала последняя стена, я чувствовала это так же ясно как… Как запах геля для душа.
– Подождите! Куда вы гряз… Господи, Рей, что у вас с рукой?
– Это… копоть. Я отмою.
Он смотрел с испугом на мою ладонь, а я думала о другом. Опять о другом.
«Рей. Он сказал „Рей“».
– Фу, вы меня напугали, это прямо корка какая-то. Что вы делали?
– Я делала… выводы.
Копоть была такой густой, что я сперва даже не ощутила воды. Сажа витками ложилась в слив, а ладонь все не проступала, и на какое-то мгновение показалось, что я могу тереть час, два, три – и все равно не увижу кожи. Мысль была настолько ясной и убедительной, что я испугалась.
Я прикусила щеку изнутри. «Аска. Что ты мне вколола?»
– Так не пойдет, – сказал Синдзи. В его голосе был азарт. – Надо растворителем.
– Не стоит.
– А как же линзы?
Я промолчала. Я уже почти видела «линию жизни».
– Эм, Рей… Можно я вам помогу?
Мы смотрели в зеркало – друг на друга.
– Поможете?
– Я умею. И я помыл руки, – он показал скомканную салфетку.
Я кивнула, пытаясь понять, что я делаю и что делает он.
– Понимаете, когда мне было девять, однажды вернулась мама…
Синдзи смочил руки раствором и положил пальцы левой руки мне под веко. Он смотрел на меня очень серьезно, как на журнал, который надо заполнить чисто и без ошибок. Он смотрел на мои глаза, на кожу вокруг них, и мне дышалось… Через раз.
– … у нее очень дрожали руки. Она говорила, что от нервов, это теперь я знаю: из-за таких, как мы с вами…
Прикосновения к глазу я не ощутила, просто все вдруг потемнело – и сразу же поплыло.
– Я каждое утро надевал ей линзы, каждый вечер – снимал…
Я видела мутно одним глазом, и через секунду – влажное прикосновение придержало мне другое веко. Он был очень аккуратен.
– Поначалу это очень страшно было – девять лет, вы только представьте, но, знаете, я помню это как сейчас…
За стенкой зашумела вода, мои колени растворялись.
– Вот так, – сказал Синдзи.
Я моргала, прогоняя пелену.
– Это было так давно, что я уже почти и забыл, и вы, наверное, похожи на нее, ну, мне так кажется… Вы очень красивы, ну, то есть я понимаю, что вы синестетик, у вас красные глаза… Я сейчас чушь несу, да?
– У вас язык заплетается.
– А у вас руки грязные!
– Вы не смотрите мне в глаза. Вы же хотели?
– А вы… А я вас люблю.
– А я – вас.
Степь дрожала под полуденным солнцем, степь пахла – одуряюще, пряно, по-настоящему. Она упиралась в слепящий осколок где-то на западе, а мы спорили.
– Река.
– Залив.
– Рей, не спорь. Это река.
Он улыбался. Улыбалась я.
Мы сбежали из ванной – от его неловких движений, от моей боли, от запаха душевого геля и семи стенок до Нагисы Каору. Мы сидели в растрепанной одежде на берегу степи и спорили о блестящем пятне.
«Если хочешь, это будет море», – на самом деле говорил Синдзи.
«Если хочешь, пусть будет река», – предлагала я.
– Наверное, это широченная речка, – улыбнулся Синдзи. – С горько-сладкой водой.
– Горько-соленой.
Он поднял брови, и я напомнила:
– Моря стали горько-сладкими после Первого удара.
– А, ну да, – Синдзи пощелкал пальцами. – Как там? «Вся и земля улыбалась, и горько-соленое море».
– Да. А еще – «есть на равнине соленого моря утесистый остров».
– Или: «Стоишь на берегу, и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря, – он пожевал губу и еще немного продолжил: – И веришь, что свободен ты…»
Икари-кун умолк, досадливо пощипал переносицу.
– Откуда это, Синдзи?
– Да так, – ответил он, снимая халат. – Пойдем, Рей.
Ветер трепал его простую серую футболку. Я встала. Тот же самый порыв ветра залез под блузку.
– Куда мы идем?
– Туда, Рей. Давай посмотрим, что там.
Я приложила ладонь ко лбу. Солнце припекало, и теплый демисезонный костюм казался все тяжелее.
– Мы не дойдем.
– Не дойдем, – кивнул он. – Добежим.
