Телль напряженно улыбнулся. Казалось, он полностью потерял способность общаться со своим начальником. Возможно, представление закончится здесь и сейчас, если речь пойдет о том, чего он так боялся. С какой-то стороны это было бы хорошо.
Он сел в одно из двух кресел и положил ногу на ногу. Для видимости он взял с собой материалы по убийствам, совершенным на джипе, и по делу о пиромании, над которым они интенсивно работали, пока убийство в Улофсторпе не стало наиболее приоритетным.
Эстергрен молчала, и он неловко начал докладывать о ходе расследования, но она отмахнулась от его усилий. Он закрыт папки.
Из ящика стола она вытащила пачку сигарет, сохраняя вопросительно-упрямое выражение лица.
— Недопустимо, — сказал Телль.
Курить в здании полиции было строго запрещено, с тех пор как ликвидировали курилки, а на их месте появились более полезные для здоровья комнаты релаксации, которые, однако, не рассматривались курильщиками как способ расслабления и зачастую становились приютом для нарушающих правила никотиноманов. При этом никто не считал своим долгом докладывать об этом административно-хозяйственному отделу.
Эстергрен приоткрыла балкон, поставила стул поближе к щели и с наслаждением затянулась.
— Я знаю, что нельзя, но, черт, как же трудно устоять! — сказала она.
Телль кивнул. Ему все это было прекрасно известно.
Вскоре кабинет наполнился холодным воздухом и дымом, и он вдруг вспомнил о лихорадочных проветриваниях, которые устраивал в юности, когда мама или папа стучали в его комнату.
Он тайком огляделся. Все эти годы кабинет выглядел одинаково: письменный стол, два кресла и небольшой круглый столик — вот и вся мебель, не считая обязательных полок с папками и сборниками законов. Никаких комнатных растений, никаких личных вещей вроде фотографий детей или внуков. Он подумал, что даже не знает, есть ли у нее дети и внуки. Что ждет ее дома через пару лет.
Почему-то ему показалось, что и она сидит на работе допоздна, чтобы отсрочить момент, когда откроется дверь в пустую квартиру, которую каждый вечер нужно заново и в одиночку делать если не уютной, то по крайней мере пригодной для проживания.
С поразительной ясностью он осознал, что именно так и воспринимал свое существование, выключив Сейю из жизни — столь же быстро, как она вошла в нее. Ее отсутствие было не менее явным, чем его прежнее прославление одиночества: возможности делать все, что угодно, и когда хочется, и общаться только с теми, кого он сам предпочтет.
Возможно, именно это он чувствовал и по отношению к Карине. В начале их отношений он, по своему обыкновению, боролся со страхом привязанности, а Карина терпеливо ждала. Он действительно был влюблен в нее, нельзя этого отрицать; достаточно, чтобы в конце концов отбросить страхи вместе с цинизмом и решиться проделать весь путь, с помолвкой и обещаниями вечной верности. И все равно ничего не получилось. И где гарантия, что на сей раз все вновь не закончится поруганными чувствами и горькими обвинениями?
Когда Эстергрен повернулась к открытой балконной двери, чтобы выпустить дым, он внимательно посмотрел на нее. Никогда раньше она не казалась ему столь отстраненной. Наоборот, он всегда ценил в ней ощутимое присутствие, ясность. Энергию, заражавшую окружающих.
Черная рубашка поло, обычно элегантно контрастировавшая с бледной кожей и белыми волосами, сегодня подчеркивала серый цвет лица и темные круги под глазами. Очки увеличивали бледно-голубые глаза с покрасневшими веками, окруженные глубокими морщинами.
У Телля внезапно появилось ощущение, что она вовсе не собиралась говорить с ним о его личной жизни, на короткий момент пересекшейся с работой, поскольку никому до этого нет дела; кроме того, сейчас его личная жизнь отсутствовала также явно, как и обычно. Какая эгоцентричность! Почему он ни разу не спросил Эстергрен, замужем ли она? Почему даже не задался таким вопросом?
Ему сильно захотелось курить, и он пожалел, что не взял с собой пачку. Словно прочитав его мысли, Эстергрен перекинула ему свою.
— Прости. Я задумалась.
Она затушила сигарету, выкурив ее только наполовину, и скривилась, что никак не вязалось с тем довольным вздохом, который она издала после первой затяжки.
— Фу.
Она помахала рукой перед лицом, разгоняя дым. Телль подумал, не затушить ли и ему сигарету, которую только что прикурил.
— Моего врача зовут Бьёрнберг, — сказала она, откинувшись на стуле. — Он одного возраста со мной, и мы с мужем ходим к нему бог знает сколько лет. На днях он сказал, что мне недолго осталось. Это было известно. Но неожиданно оказалось слишком близко и так буквально.
Она показала на пачку сигарет.
— То, что я перешла на эти полумеры под названием «лайт», не особо помогает. Моей первой мыслью было сменить врача.
Она сняла очки и потерла глаза.
