И если Мю относилась к занятиям спустя рукава в периоды страстной влюбленности, то когда они с Каролин не разговаривали, вообще не могла думать об учебе. Все силы уходили на противостояние порыву просить и умолять, на коленях выпрашивать возможность быть любимой так, как, она знала, можно быть любимой. Порой она поддавалась этому порыву и ненавидела, когда Каролин закрывала глаза и, казалось, упивалась, унижением Мю ради нее.
Каролин курила перед главным входом — обычное дело.
Мю снова подумала: как ей удается заставить человека чувствовать себя менее одиноким, как она выбирает — любить или нет? Она хотела подбежать к ней и потребовать ответа за столь беспечное отношение к человеческим чувствам, но люди, с которыми стояла Каролин, помешали ей устроить сцену.
Все вдруг показалось ей настолько сжатым и тесным, что возникло ощущение, будто она не может двигаться. Вид нескольких домов на краю леса вызвал отвращение, исчез шарм старого здания школы — теперь оно казалось обветшалым. В то же самое мгновение она поразилась, как это Каролин могла находиться тут год за годом, в мире, где ничего не менялось, кроме учеников, проводивших здесь какой-то период времени, чтобы потом идти дальше по жизни.
Она засунула руки в карманы. Часы пробили десять, и прилежные ученики отправились на урок.
— Мы переедем отсюда, — сказала Мю, когда они остались на лестнице вдвоем. — Переедем в собственное жилье, ты и я. Мы ведь не можем остаться здесь навсегда.
Лицо Каролин ничего не выражало.
Мю продолжала говорить:
— Я ведь скоро закончу курс гимназии, и после этого мне нечего здесь больше делать. Может, мы могли бы поехать в Гётеборг. Или купить свой маленький домик.
Слова освободили чувство. Слишком поздно для тщеславной борьбы за власть. И она не была стратегом в любовных отношениях.
— Ты и я могли бы? — В уголках рта Каролин появилась улыбка. — Ты со мной, или как?
Она прищурившись рассматривала Мю из-под широких бровей.
— Многие люди предатели по своей природе, но не ты. Понимаешь? Мы одно, ты и я. Ты дойдешь до конца.
Ее зрачки сузились, делая радужку неестественно синей. Мю решилась приблизиться.
— Да, я дойду до конца.
— Ты ведь не предатель?
— Нет, я не предатель.
Бернефлуд распустил ремень еще на одну дырочку, печально констатировав, что Рождество сделало с его уже и так достаточно корпулентной фигурой, и стал ждать импульса, который, возможно, высвободит его из объятий усталости, заставит приступить к работе, спланированной с необычной для него эффективностью.
Он подпрыгнул, когда Карлберг резко постучал по письменному столу.
— Мы нашли модель шин, соответствующую отпечаткам. Кроме того, оказалось, что на одной из шин имеется достаточно специфическое повреждение, — это может пригодиться нам в дальнейшем.
— Ты имеешь в виду, когда мы найдем убийцу? И его машину?
— Ну ты брюзга. Кстати, где Телль?
— Nobody knows[6]. Думаю, скоро придет. А я пойду.
— Хорошо, увидимся.
— Слушай! — вернул он Карлберга. — Давай со мной. Я поеду к Эделлю.
— Его что, будут откапывать?
— К младшему, идиот.
Они не стали звонить и предупреждать о своем приезде. И, прибыв в усадьбу, сперва решили, что им не повезло. Все-таки это были дни между Рождеством и Новым годом, и нормальные люди уехали куда-нибудь отдыхать — Бернефлуд недовольно поморщился при мысли о всех тех выходных, в которые ему пришлось работать в своей жизни.
Свет в доме не горел, а на въезде в усадьбу не было видно машины.
Они дружно выругались и уже собрались уезжать, когда на первом этаже открылось окно и из него хлынул поток воды, которая выплеснулась на клумбу и забрызгала ботинки удивленного Карлберга.
— Ох, простите. В смысле, я не знала, что там кто-то есть.
Полный раскаяния голос принадлежал женщине, по всей вероятности, Гертруд Эделль, жене Рейно Эделля. Стоя в окне, она, казалось, не знала, что делать.
Бернефлуд и Карлберг взяли инициативу в свои руки и сами пригласили себя войти, вытерев ноги о еловые ветки на крыльце. Они получили кофе с печеньем и целый поток извинений и самообвинений по поводу непреднамеренного душа и недостатка печенья.
Казалось, она нервничает. «Мужа нет дома», — несколько раз повторила она, и ее нежелание присесть подчеркивало недовольство ситуацией. Она бегала по кухне, занимаясь мелкими бесполезными делами, — черта, которую Бернефлуд и Карлберг раньше уже не раз наблюдали у людей, неохотно общавшихся с полицией: вытирала невидимое пятно на раковине, передвигала скатерть на пару миллиметров влево, наливала кофе в уже наполненные чашки. «Узнать бы, почему она так себя ведет, до того как Рейно Эделль вернется домой», — подумал Бернефлуд. У него было такое чувство, что эта женщина обычно предпочитает, чтобы говорил муж.
Бернефлуд поделился своими соображениями с Карлбергом, когда Гертруд Эделль на минуту оставила их одних и пошла в туалет.
Карлберг задумчиво кивнул.
— Или же наоборот, — прошептал он в ответ, — муж имеет привычку говорить за жену. Для деструктивных отношений нужны двое, или, как говорится, two to tango[7].
