Замешательство полностью

Точка начала качаться, как синусоида осциллографа или прыгающие индикаторы уровня громкости на старой стереосистеме. Робби впал в транс. Колебания точки замедлились. Она постепенно выросла от десятицентовика до полудоллара. Он довел ее до размеров целевой зоны, и увеличение продолжилось. Робби расстроился, точка превратилась в ничто. Он начал заново, вынуждая ее расти лишь благодаря неустойчивой силе своего настроения.

Каждый раз, когда точка совпадала с размером шаблона, она становилась темно-розовой. Когда точка заполняла фоновую тень достаточно долго, чтобы засветиться, сканер издавал короткий победный звон, и все начиналось заново.

– А теперь посмотрим, получится ли у тебя сделать так, чтобы она позеленела.

Новый виток обратной связи с новыми параметрами воздействия. Я думал, Робин взбунтуется. Он провел в сканере почти час. Вместо этого мой мальчик захихикал от удовольствия и опять погрузился в транс. Довольно скоро он научился перекрашивать точку во все цвета радуги. Карриер улыбнулся своей кривой, сухой улыбкой.

– Давай соберем все воедино. Как насчет зеленой точки размером с фоновую тень, расположенной в центре правой части экрана? И удержи ее там так долго, как сможешь.

Робби справился с последним заданием достаточно быстро, чтобы произвести на всех впечатление. Джинни выпустила его из сканера, он был сам не свой от успеха. Вбежал в аппаратную, взмахнув ладонью над головой, чтобы я дал пять. На его лице было то самое выражение, которое появлялось, когда я вечером создавал для него планету: в Млечном Пути он чувствовал себя как дома.

– Это самая крутая вещь в мире! Папа, ты должен попробовать.

– Да уж.

– Это как научиться читать мысли точки. Понять, о чем она просит тебя подумать.

Мы запланировали новый сеанс на следующую неделю. Я подождал, пока мы не покинем здание, прежде чем расспросить сына. Карриеру хватало результатов сканирования, совокупности данных и выводов ИИ. Я же хотел услышать, что скажет сам Робин. И желательно без свидетелей.

– Скажи, что ты чувствовал?

Я бы мог вручить ему картинку с колесом Плутчика – пусть покажет нужный сектор.

Все еще ликуя, Робби ткнулся головой мне в ребра.

– Мне было странно. И славно. Как будто я мог научиться чему угодно.

У меня по спине побежали мурашки.

– Как ты заставил точку делать все эти вещи?

Он перестал бодаться, изображая козлика, и стал серьезным.

– Я притворился, что рисую ее. Нет, постой. Я притворился, что она рисует меня.

В лаборатории захотели, чтобы на втором сеансе Робин присутствовал один. Карриер опасался, что я его отвлекаю. В рамках болезненного обучения с обратной связью, имя которому «родительство», я передал своего сына под опеку чужаков.

Когда я его забирал, сразу стало ясно, что все прошло хорошо. Карриер выглядел довольным, хотя карты не раскрывал. Робин был готов воспарить, но без обычной мании. Им овладел странный новый трепет.

– На этот раз мне дали музыку. Папа, это просто очуметь как интересно! Я мог повышать и понижать тональность, убыстрять и замедлять мелодию, и менять кларнет на скрипку просто силой мысли!

Я посмотрел на Карриера, приподняв бровь. От его доброй улыбки меня замутило.

– Он отлично справился с музыкальным фидбеком – верно, Робин? Посредством тренировок мы формируем связи между соответствующими областями его мозга. Его нейроны действуют в унисон, как музыканты в оркестре.

Робби позволил чужаку пощекотать себя в самой чувствительной части ребер, что было просто поразительно.

– Обычай может смыть чекан природы,[9] – проговорил Карриер.

– В смысле? – спросил Робин. – Это стихи?

– Какой необыкновенный мальчик, – сказал Карриер и записал нас на третий визит.

Мы с Робином направились от здания, выделенного для нейронауки, к парковке. Он держал меня за руку, не переставая болтать. Он не цеплялся за меня на публике с восьми лет. Декодированный нейрофидбек преображал его не хуже риталина. Впрочем, все на этой Земле его меняло. Каждое агрессивное слово, услышанное от друга за обедом, каждый клик в виртуальной ферме, каждый исчезающий вид, который он рисовал, каждая минута любого ролика в Сети, и все истории, которые он читал на ночь и которые рассказывал я: «Робина» не существовало, всякий отдельно взятый пилигрим в этом караване самостей не походил на другого. Калейдоскопический парад, протянувшийся во времени и пространстве, представлял собой незаконченный шедевр.

Робин потянул меня за руку.

– Как ты думаешь, кто этот парень?

– Какой парень?

– Тот, чей мозг я копирую.