Замешательство полностью

– Это не один человек. Это усредненный образец паттернов нескольких людей.

Он хлопнул меня по руке снизу, как будто подбрасывал мяч в воздух. Вздернув подбородок, попрыгал несколько ярдов, как делал, когда был меньше. Потом дождался, пока я догоню его. Мой сын выглядел счастливым, и от этого я покрылся гусиной кожей.

– Почему ты спрашиваешь, Робби?

– У меня такое чувство, что они приходят ко мне домой потусоваться. Как будто мы занимаемся всякими-разными вещами – и это происходит в моей голове.

Я пишу эти слова нынче вечером, а над задним двором порхает светлячок. Его свет подчиняется тем же законам, что и свет, излученный взорвавшейся звездой на расстоянии миллиарда световых лет. Место не имеет значения. Как и время. Один набор фиксированных правил руководит игрой повсюду и всегда. Такова самая важная истина, которую мы, земляне, открыли за тот недолгий срок, что нам отпущен.

Так или иначе, Вселенная огромна, что я и попытался объяснить сыну.

– Ты даже не в силах представить себе, насколько она большая. Подумай о самом невероятном мире…

– Планета из железа?

– Есть такая.

– Чистый алмаз?

– Они тоже существуют.

– Планета, где океаны имеют глубину в сотни миль? Планета с четырьмя солнцами?

– Да и еще раз да. И если бы мы могли прочесать каждый уголок отсюда и до края Вселенной, нашли бы места еще причудливее.

– Ну ладно. Я придумаю идеальную планету. Она такая одна на миллион.

– С пропорцией «одна на миллион» таких планет только в Млечном Пути примерно десять миллионов.

Жизнь как будто наладилась, и не только потому, что я выискивал признаки улучшения. Его школьные оценки в декабре лишь чуть-чуть не дотянули до лучшего результата за все время учебы. Его учительница, Кайла Бишоп, приписала в нижней части ведомости: «Креативность Робина растет вместе с его самоконтролем». Днем он выходил из автобуса, напевая. Однажды в субботу даже отправился кататься на санках с группой соседских детей, которых едва знал. Я не мог вспомнить, когда он в последний раз выходил из дома, чтобы провести время с кем-нибудь, кроме меня.

Он пришел домой в пятницу перед зимними каникулами с куском бечевки, прикрепленной скотчем к задней петле ремня. Я пропустил ее сквозь пальцы.

– Это еще что такое?

Робби пожал плечами и поставил свою кружку с имбирно-ореховым молоком в микроволновую печь.

– Мой хвост.

– Вам что, уже дают задания по генной инженерии на занятиях по естественным наукам?

Его улыбка была мягкой, как декабрь, притворяющийся маем.

– Какие-то пацаны прицепили, чтобы помучить меня. Ну, ты понимаешь. «Любитель зверюшек» и все такое. А я не стал снимать.

Он отнес свое горячее молоко к столу, где уже несколько недель были разложены его художественные принадлежности, и начал внимательно изучать кандидатов для следующего портрета.

– Ох, Робин. Какие же они идиоты. Кайла знала?

Он снова пожал плечами.

– Да фигня. Ребята смеялись. Было весело. – Он поднял голову от своей работы и посмотрел на нечто невидимое на стене позади меня. Его глаза были ясными, а лицо пытливым, таким он выглядел в свои лучшие дни, когда мать была еще жива. – Как думаешь, на что это похоже? Иметь хвост?

Потом Робби улыбнулся в ответ собственным мыслям. Рисуя, он тихонько имитировал крики обитателей джунглей. Наверное, представлял себе, как висит вниз головой на ветке дерева и размахивает руками.

– Мне жаль их, папа. Честно, жаль. Они заперты внутри самих себя, верно? Так же, как и остальные. – Он на минуту задумался. – Кроме меня. У меня есть мои ребята.

От его тона у меня по спине побежали мурашки.

– Какие еще ребята, Робби?

– Ты же знаешь. – Он нахмурился. – Моя команда. Парни в моей голове.

На Рождество мы снова поехали к родителям Али в Чикаго. Клифф и Адель приветствовали нас слегка сдержанно. Они еще не простили моего маленького атеиста за устроенную на День благодарения атаку на их основные убеждения. Но Робби прижался ухом к животу каждого из них, и они растаяли от его объятий. Он ко всем родственникам лез с обнимашками, им пришлось терпеть. За несколько минут ему удалось сбить с толку всю семью Али.