Последовательность химических веществ, выделяемых юным созданием, оказалась не совсем смехом. На самом деле это был целый вердикт, астробиологическая теория.
– Они, вероятно, были очень заняты.
Дни удлинялись. Солнечный свет вернулся. А мой сын – нет. Он был уверен, что подвел меня, что подвел всех существ, которых ему пришлось пережить. Он сидел, свернувшись калачиком, в кресле-яйце Али, или горбился за обеденным столом, уставившись на свою домашнюю работу. Мог пройти целый час, а он оставался скрюченным и неподвижным. Однажды я мельком увидел, как он держит ладони перед лицом, озадаченный тем, как жизнь просачивается сквозь пальцы.
Я мог ему помочь. Время опасений и принципов прошло. Все, что мне нужно было сделать, это принять будущие риски, и я мог бы облегчить его нынешнюю боль. Он нуждался в лекарстве.
Однажды вечером, после душа, Робби надолго задержался в ванной, и мне пришлось проверить, как он там. Сын стоял с полотенцем, обернутым вокруг хрупкого мальчишеского тела, и смотрел в зеркало.
Вот о чем я больше всего тоскую. Даже когда внутри него погас свет, он продолжал глядеть на мир во все глаза.
До моих весенних каникул оставались считаные дни. Я готовился втайне. Я подбросил ему идею.
– Как насчет грандиозной охоты за сокровищами? – Его плечи опустились. Он покончил с открытиями. – Нет, Робби. Я серьезно.
Мой сын подозрительно посмотрел на меня.
– Надень пижаму и встретимся в моем кабинете.
Он повиновался, слишком любопытный, чтобы отказаться. Когда Робин появился рядом с моим столом, я протянул ему лист бумаги, заполненный названиями, всего две дюжины. Клейтония виргинская. Печеночница остродольчатая. Эпигея ползучая. Мителла двулистная. Смолевка виргинская. Шесть видов триллиумов.
– Знаешь, что это такое? – Если он и не знал, когда начал кивать, то понял это к тому времени, когда кивок был завершен. – Сколько ты сможешь найти и нарисовать?
У него затряслись руки. Он зарычал в отчаянии.
Я взял его за запястье, чтобы успокоить.
– Я имею в виду по-настоящему. С натуры.
Удивление помешало ему сорваться. Он взмахнул рукой, умоляя меня быть благоразумным.
Как будто тому, кто пал так низко, уже не суждено увидеть цветы.
– Как насчет Дымчатых гор?
Он покачал головой, отказываясь верить.
– Абсолютно серьезно, Робби.
– Как насчет следующей недели?
Он вгляделся в мое лицо, чтобы понять, не лгу ли я. Впервые за несколько недель в нем промелькнула надежда.
Я поклялся: вернемся из леса – запишу его на прием к врачу, чтобы тот назначил таблетки.
Из-за поездки он начал сильно беспокоиться. Даже простейшие идеи теперь требовали бесконечного подтверждения. Он постоянно спрашивал о прошлом. Пока мы ехали через большую часть Иллинойса, всю Индиану и Кентукки, Робин говорил об Али. Хотел знать, где она выросла, чему училась в школе. Расспрашивал, как мы познакомились, сколько времени нам потребовалось, чтобы пожениться, и обо всех местах, которые мы посетили до того, как он появился на свет. Сын хотел знать все, что мы делали вместе во время нашего медового месяца в Дымчатых горах и что Алиссе больше всего там понравилось.
Когда Робби не допрашивал меня, то изучал книгу «Полевые цветы Аппалачей», которую я ему подарил, проиндексированную по цвету и упорядоченную по времени цветения.
Я исправил ударение и объяснил.
– Потому что живут внизу, в тени, на лесной подстилке. Они должны прорасти, распуститься, зацвести, дать плоды и семя до того, как на деревьях распустится листва, ведь это для них конец игры.
Должно быть, я когда-то знал.
– Не помню.
Я хотел, чтобы он перестал спрашивать, пока я не забыл то немногое, что знал.
– Я могу назвать тебе ее любимую птицу.
Робби начал кричать на меня. Это было долгое путешествие.
