Я люблю Витебский вокзал. Он самый красивый. Я люблю запах поездов. Чем там пахнет? Дегтем? Волнующий запах. Вызывающий жажду странствий.
Света на Витебском вокзале нет. Освещены туалеты и ларьки, автоматы по продаже зонтов и линз – самых необходимых вещей. Среди кружевных перил и лестниц ходят призраки с чемоданами и исчезают во тьме. Слышен лишь перестук чемоданных колесиков по плиточному полу.
Я покупаю билет и иду на электричку. Считаю вагоны: мне нужен четвертый. Мой свекор говорил, что всегда нужно ездить в четвертом вагоне – он не моторный. На соседнем пути стоит поезд Петербург – Таллинн. Окна освещены, я вижу, как люди заходят туда, усаживаются – почему-то только сидячие места. Скоро они поедут в Таллинн. Башенки, Толстая Маргарита, кофе и ликер, ратуша и рынок, старая кладка и узкие улочки, по которым я как-то каталась на смешном паровозике.
Я сажусь в электричку. Люди едут с работы, едят хычины. Запах стоит невыносимый, и сразу хочется есть.
– Да, я с работы. Где? Где-где, как обычно, на вокзале. Да, скоро буду.
Напротив садится женщина, оставляет на сиденье пакет, идет курить. "Курение в тамбурах запрещено". Это никого не беспокоит, кроме меня – я покурила еще на улице, глядя на таллинский поезд.
Рядом с пакетом усаживается мужик – потертая куртка, кепка, пустые голубые глаза. Достает из портфеля бумаги. Куда-то уходит. Возвращается, садится рядом со мной. На бумагах – названия станций: Павловск, Вырица, Новинка, Чаща, Оредеж. Расписание электричек. Он что-то чертит, заполняет или просто на них смотрит.
Женщина возвращается, берет пакет и пересаживается на другое сиденье. На ее место садится парочка – мальчик и девочка. Они хихикают и что-то обсуждают. У мальчика, когда он смеется, появляются морщины вокруг глаз – морщины, морщинки, гусиные лапки. Мальчику лет семнадцать. Старый мальчик. На станции 21 километр они вылетают из вагона.
Я поднимаюсь и иду к выходу. В тамбуре стоят два мужика мрачного вида. С противоположного конца вагона приближаются контролеры. Успеют дойти или не успеют? Успевают. Проверяют билеты.
– А этот мужик, он что? Так билет и не показал?
– Не показал. Сказал, что он тут проверяет контролеров. Вон у него бумаги какие-то.
– А удостоверение есть?
– А удостоверения нет. Ничего нет.
– Да я уже показывал вам билет!
– Когда?
– В самом начале!
– В самом начале мы вас не видели!
– А я уходил в начало поезда! Я тут вашу работу проверяю!
У мужика звонит телефон. Он извиняется и выходит из тамбура.
– Да ну его, ненормальный какой-то. Пускай без билета едет.
– А может, выбросить его из поезда?
– Или шокером…
– Незаряженным?
– А что? А потом в пластиковый мешок. Видела – пластиковые черные мешки вдоль дороги валяются? Вот туда его…
Я выхожу в Пушкине. Темная вокзальная площадь, но дальше есть фонари. Иду и заглядываю в окна. Ковер на стене. Открытые антресоли, из которых почти вываливаются мешки и пакеты. Потертая кухня. Фаленопсис на окне. Хрустальная люстра. Женщина готовит ужин. Силуэты за занавеской.
Катюлик встречает меня. Она сварила студень и картошку. Сделала тесто и начинку для лимонника.
– Но только тесто раскатывать будешь ты! Я боюсь зажигать духовку!
Я ем студень, который явно удался.
– А еще у меня есть селедка, колбаса и соленые огурцы! – говорит Катюлик.
– Нечеловеческая роскошь, – отвечаю я, пожирая огурец.
У Катюлика тоже ковры, старая советская стенка, громадное зеркало и буфет на кухне. Я раскатываю тесто и думаю, что кто-нибудь за мной тоже наблюдает из окна. Катюлик меряет давление и не забывает сказать о том, как сегодня у нее – ах! – болела голова. Но завтра она пойдет на концерт Грига и Сибелиуса. Если, конечно, хорошо будет себя чувствовать, а голова перестанет болеть.
Тесто я раскатываю неудачно, сок из лимонника вытекает, а квартира наполняется дымом. Но лимонник все равно удался. Мы пьем чай с пирогом и ложимся спать.
Что хорошо в Пушкине – так это тишина. Ни машин, ни голосящих людей – очень тихо. Я просыпаюсь утром и прислушиваюсь к этой тишине – как мать прислушивается к спящему младенцу. Дышит? Не дышит?
– Кира, ты уже проснулась?
Дышит.
Лошадиная улица.
Сегодня разговаривала с Катюликом. Последнюю неделю она бегает по врачам, у нее эта… ну как это называется? ну когда много врачей? и ко всем надо ходить?
– Обследование?
– Нет, не обследование. Надо еще кардиограмму, флюорографию и к гинекологу.
– Диагностика? Нет, не диагностика, – отвечаю я сама себе. У меня тоже плохо со словами к концу семестра.
– Диспансеризация?
– Да, точно!
– Уфффф, – выдыхаю я.
Я звоню Катюлику уже ближе к вечеру, а к вечеру она уставшая, набегавшись по поликлиникам, и со словами совсем плохо и у нее, и у меня. Каждый раз я говорю себе – надо звонить раньше, и каждый раз забываю.
Но сегодня Катюлик не ходила в поликлинику, а ходила с подругой Надькой гулять в Александровский парк. И было уже совсем темно, и они зашли… ну, как это называется? В подвале. Мы там поели и выпили пива. Одну бутылку на двоих.
– Кафе? Ресторан?
