— Сегодня над поляной дважды пролетал самолет-разведчик. Поляна слишком обжита, чтобы не обратить на нее внимания. И если место засечено летчиком…
— То?
— Прилетят два-три бомбардировщика… и на этом все кончится.
— А вот это уже кое-что серьезное. — Сидор многозначительно оглядел своих помощников. — И что бы сделал боевой офицер, попади его рота в такую ситуацию?
— Для начала сменил бы место дислокации.
— Оставить постой?
— И немедленно.
— Он провокатор, — вскинулся Прыщ. — Вы что, не видите, что он подослан чекистами.
Видимо, для психологического давления истерические выкрики Прыща были запланированы заранее, но неожиданно разговор принял более серьезный оборот, нежели ожидали бандеровцы.
Доводы Боярчука были здравы. Когда-то Гроза предлагал сделать несколько крупных баз и постоянно кочевать между ними. Но тогда это казалось излишней осторожностью, тогда они еще надеялись на поддержку населения.
Впрочем, кто они? Сидор еще в войну понял, что народ не приемлет насилия, какими бы благими целями оно ни прикрывалось. Теперь же, когда смерть и насилие стали основными средствами борьбы националистов, нужно было ждать возмездия от народа. Обстоятельства сильно изменились. Не пора ли было менять и тактику борьбы? Возможно. А пока… Пока как можно больше крови и смерти! Чтобы у людей волосы дыбом вставали от ужаса и страха. Чтобы на века запомнили они Сидора. Устроить грандиозное побоище, а там… Но заграница без золота не примет. Поэтому нужно брать почтовый поезд. А это — возможная стычка с регулярными войсками. Вот тут-то и может помочь Бярчук.
Но и без оглядки принимать решения было не в привычке Сидора. И он без обиняков прервал разговор:
— Ладно, Боярчук, ступай пока к себе в схрон. Не хочешь погибать за великую идею, живи как собака. Насильно мы к себе никого не тянем. Но, уж извини, придется тебе некоторое время погостить у нас.
— А я бы все-таки спытал офицерика на жаровне, — сказал Прыщ, когда Боярчук вышел.
— Если тебя голой задницей на сковороду посадить, ты тоже признаешься в чем угодно, — отмахнулся от него Сидор и позвал адъютанта.
— Водки нам!
А Капелюху серьезно выговорил:
— С поляны убрать все кострища. Боевиков в погреба. Увижу, кто днем болтается… Сам знаешь. И сегодня же пошли хлопцев в Гудынский лес. Пусть сыщут место под новую базу.
— Уйти никогда не поздно, — удивился Прыщ. — А что будем делать с Боярчуком?
— С трезвой головой поможет нам разработать план захвата почтового поезда. Потом уберем.
— У него отец машинистом на железке.
— Вот видишь, — призадумался Сидор. — Это крючок! А под конец — всю семью в колодец.
— Во, цэ гарно!
Прыщ полез было чокаться к Сидору, но тот, разливая принесенную Сирко водку, грубо оттолкнул его и сипло запел:
Капелюх подхватил, но задохнулся на полуслове и закашлялся.
— О, видать, недолго ты протянешь, — закачал головой Прыщ.
— Бог даст, выдюжим, — синея лицом, прохрипел Капелюх.
— Старайся, сынку, старайся! — хохотнул Сидор.
И было не понятно, поддерживает он своего начальника контрразведки или имеет о Капелюхе свое собственное мнение.
Полковник Груздев сам приехал в райотдел к Ченцову. Гибель капитана Цыганкова тяжелым камнем лежала на душе обоих. Полковник уже получил нахлобучку из Москвы, но чувство собственной вины было несноснее. Видя, что то же самое испытывает и Ченцов, Груздев, как мог, щадил подполковника.
— Похоронили в общей могиле?
— Нет. Его тело забрала Кристина Пилипчук и предала земле на сельском кладбище.
— Что за женщина?
— Очень сложной судьбы. Цыганков квартировал у нее. Кажется, они были неравнодушны друг к другу.
— Кажется или были?
Ченцов рассказал все, что знал о Кристине, о ее звонке в райотдел.
— И все-таки нужно еще раз тщательно проверить все сведения о ней. Поговорить с глазу на глаз. Если не будет уверенности в ее искренности, если будет хоть какая-то доля сомнения… — Полковник не договорил.
— Я вас понял, Павел Егорович. Займусь этим сам. Хотя верю, что Григорий не мог ошибиться в Пилипчук.
— Оно так. Да береженого бог бережет.
Пили остывший чай. Груздев, не перебивая, слушал Василия Васильевича, изредка поглядывая в открытое окно кабинета, из которого густо лились запахи цветущей черемухи.
— Хорошо-то как у тебя, — наконец не выдержал он и пересел на подоконник. — Совсем забыл, как черемуха пьянит, а ведь в молодости… Да ты рассказывай, рассказывай. Это я так, старею, что ли.
Из деликатности Ченцов тоже встал и подошел поближе к полковнику.
— А я вот и не заметил, когда она распустилась.
— Вижу, устал ты. Но отдыха пока дать не имею права. А как супруга? Лучше?
— Боюсь, что лучше уже не будет.
Груздев враз нахмурился и закрыл окно.
— Пойми меня правильно, Василий Васильевич, помочь тебе сейчас не могу. Кончишь с Сидором, в тот же день даю неделю отпуска…
— Ловлю на слове, товарищ полковник, — вымученно улыбнулся Ченцов.
— Ну, брат! Когда это я от своих слов отказывался?
