В первый день Капелюх едва не запалил лошадей. Опомнился, лишь когда увидел, как остервенело бьются их селезенки. Подтянул вожжи. Но сам то и дело оборачивался: не терпелось подальше отъехать от гиблого места.
К вечеру лошади перешли на шаг. Но бандеровец и не собирался останавливаться на ночлег. Глухими лесными дорогами он правил и правил на юг. В этих местах оуновцев не было, и Капелюх не опасался встречи с патрулем. Но смутное чувство опасности без устали гнало его дальше.
Только на другой день пополудни смертельно усталый от тряской езды и еще больше от нервного перенапряжения Капелюх решился завернуть на подвернувшийся по дороге хуторок. Сосновый бор опоясывал пологие, полупесчаные холмы, между которыми, видно вдоль родника, заросшего густыми кустами вербы, и раскинулось несколько крестьянских подворий. С одного взгляда понял Капелюх, что народу в хуторе живет не богато. Плетни давно не чинены, солома на крышах почернела и местами прогнила, хаты не белены, сады заросли бурьяном. Бадья на колодезном журавле бесхозно болтается я бьется о сруб на ветру.
Не выезжая из леса, Капелюх долго рассматривал убогое селение, пока не решил остановиться на противоположном конце хутора, где, похоже, размещалась смолокурня. Он объехал холмы с бором с запада и выправил на дорогу в хутор как раз в том месте, где начинались вырубки. Но не прошагали лошади и десяток шагов, как крепкая и уверенная рука взяла их под уздцы.
— Кого шукаешь, дядьку? — коренастый, молодой еще мужик в белой украинской вышивке приставил к груди Капелюха ствол карабина. «Немецкий», — только и успел сообразить Капелюх.
— Говоры швытко: як попав сюды? — Мужик слегка надавил на карабин.
— Можлыво, спочатку до хаты пийдымо? — робко пролепетал Капелюх.
— В мэнэ мало часу, — ответил незнакомец и приказал слезть с повозки.
Капелюх, не выпуская вожжей, приподнялся. Мужчина отвел винтовку в сторону. Этого было достаточно, чтобы в следующую секунду занесенный над бортом сапог бандеровца ударил ему в голову.
Вжикнули по крупам коней ремни, полетел дорожный песок из-под копыт, кованые колеса подводы с хрястом перескочили через упавшее под них тело одинокого защитника безызвестного хуторка.
Больше открыто заезжать в селения Капелюх не решался. Оставлял лошадей в лесу, прятал сундучок и, крадучись, со всеми мерами предосторожности, с автоматом на изготовку пробирался в крайние погреба, лазил по клуням и сараям, очищал кладовые, не брезговал и кое-какими вещами в пустых хатах.
Но чем дальше углублялся он в Малороссию, тем сложнее было передвигаться днем по незнакомым проселкам, не сверяясь у людей с направлением движения. Ночью же ехать, рискуя попасть в большом селе в лапы милиции, Капелюх тем более не решался. Оставалось одно: выходить на железную дорогу.
Более двух суток наблюдал он за будкой путевого обходчика на длинном, глухом перегоне. Железнодорожник жил бедно. Утром и вечером старуха — жена его — доила тощую козу. Молоко же носила каждый день продавать на станцию, километров за восемь от будки. Дом-то их, видимо, сгорел еще в войну — его останки черными ребрами выпирали из бурьяна за огородом, засаженным картошкой, буряком и кукурузой. Обходчик всякий раз жадно вдыхал запах парного молока из крынки, но Капелюх ни разу не видел, чтобы он сделал хотя бы один глоток. Невольно бандеровец вспоминал окорока в подполье у Кристины Пилипчук и домашние колбасы здолбинского дьякона. Только из-за одного этого можно было идти под черно-красные знамена УПА.
Капелюх пришел к ним под вечер. Старуха была в сарае, обходчик курил «козью ножку» на крыльце будки.
— Диду, — предложил без обиняков Капелюх, — у меня есть добрые кони. Посади меня на поезд, и кони будут твои.
— 3 лесу тикаешь? — Спокойно разглядывал его обходчик, будто каждый день к нему наведывались бандеровцы и надоели с просьбами.
— Догадался? — ухмыльнулся Капелюх, и знакомый холодок пробежал у него между лопаток.
— Размова була, — кивнул дед. — Богато побило вас.
— Фуру тоже отдам. Посади на поезд.
— Цэ можно. Веди коней.
Не ведал старый железнодорожник, что знал Капелюх о пребывании в этом доме второго человека. Ни за что бы не послал жену на станцию оповестить милицию. Да не простой бандеровец вышел к его дому в тот вечер.
Бедная старушка едва успела взмахнуть руками, когда из полутьмы на нее надвинулся страшный лохматый человек с тускло блестевшим тесаком в руке. Он привычно подхватил высохшее тело, оттащил в сторону, закидал труп ветками.
К будке обходчика подкатил минут через двадцать. Потребовал у деда чистой одежды и горячей воды. Пока брился и состригал лохмы на голове, обходчик достал из печи чугунок с вареной картошкой, нарезал хлеба и лука, принес из сеней бутылку самогона. Наблюдая за ним в осколок зеркала, Капелюх злорадно ухмылялся, едва сдерживая в себе кипящую ненависть. Спросил:
— Когда поезд?
— Успеем еще повечерять, — неопределенно ответил дед.
— Найди мне мешок или сидор.
— Немаэ! Возьми немецкий ранец, если хочешь.
— Бисова душа! Тащи ранец!
