Сели за стол. Капелюх сам наливал себе самогонки, пихал в жадный рот горячую картошку с луком. Старик едва притронулся к еде, поминутно оглядываясь на темные окна.
— Старуху ждешь? — не утерпел бандеровец.
— Якую старуху? — ахнул обходчик.
— Може ту, що годыну назад на станцию подалась.
— Тай що?
— А нэ що! Прирезав я ее.
Казалось; обходчика хватил паралич. Старческие глаза его помутились и обесцветились. Сгорбившаяся фигура застыла над столом.
Не обращая больше на него внимания, Капелюх переложил содержимое Сидорова сундучка в немецкий заплечный ранец. Оставшиеся рейсхмарки вывалил на пол. Не поленился, сходил и выбросил в колодец автомат и сундучок.
Старик все еще сидел не шелохнувшись. Бандеровец проверил и сунул за пояс парабеллум. Натянул дедов железнодорожный китель, на голову нахлобучил форменную фуражку. Взял со стола керосиновую лампу и, прихватив ранец, выскользнул за дверь.
Темная беззвездная ночь опустилась на бренную землю. Лишь редкие фиолетовые огоньки блуждали там, где растворился во мраке лес. «Искры из трубы паровоза», — догадался Капелюх и задул лампу.
Он постоял еще некоторое время на крыльце, словно колеблясь принять какое-то решение, потом решительно подпер дверь домика старой шпалой и облил ее керосином из лампы.
Огонь мгновенно метнулся под крышу, заплясал на стенах. Внутри будки по-прежнему было тихо. Капелюх на всякий случай обошел вокруг полыхающего строения и скрылся в темноте.
Машинист грузового поезда, заметив пожар, снизил скорость, а потом и вовсе остановился невдалеке от горящего дома путевого обходчика. Помощник машиниста и двое стрелков из военизированной охраны побежали узнать, не нужна ли их помощь. И в суматохе никто не заметил, как на предпоследней платформе нырнул под брезент, закрывавший германские станки, человек в форме железнодорожника.
Кривой Зосим и в самом деле уходил за кордон по той курьерской тропе, по которой привела его в банду Сидора оуновка Сокольчук. Другого пути он просто не знал. Да и времени на обдумывание чекисты им не оставили. Надо было поскорее уносить ноги. О том, чтобы на время спрятаться где-нибудь и отсидеться до лучших времен, не могло быть и речи. Эсбист Зосим не успел познакомиться со всеми явочными связями Сидора, не знал многих людей. В такой ситуации его могли принять за провокатора. К тому же необходимо было оповестить центральный провод о всех событиях, происшедших в последние дни в курене сотника Сидора. И прежде всего об его исчезновении.
Что делать с Боярчуком, Зосим не знал. Контузия у Бориса была основательная. Из окружения его вынесли на руках. Но тащить тяжело раненного в Польшу было рискованно. Конечно, Кривой Зосим с удовольствием оставил бы его на первом попавшемся хуторе. Но ему, как и многим, непонятны были отношения Бориса с Сидором. Здесь крылась тайна, и неизвестно что сулило ее раскрытие. Поэтому на свой страх и риск Зосим решил использовать секретную явку центрального провода, которой, по инструкции, он мог воспользоваться только сам и то в чрезвычайных обстоятельствах для передачи немедленной информации в центр.
Конспиративная квартира находилась между Бродами и Львовом в доме зажиточного украинского крестьянина Сало, который еще в 1940 году вместе с сельским священником организовал тайную работу против Советской власти. Надежной крышей явки служило то, что сам глава дома Иохим Сало смиренно почил в апреле сорок четвертого, после освобождения района Красной Армией, а сын его Микола вернулся с фронта с медалью «За освобождение Варшавы» и короткой культей вместо правой ноги. Хотя кое-кто и поговаривал, что воевал Микола совсем не так уж и далеко от своей хаты.
Сначала Боярчука спрятали на заброшенной лесопилке. Зосим сам сходил на явку и через два дня вернулся на подводе вместе с безногим Миколой. Калека без особого удовольствия осмотрел метавшегося в бреду Бориса и высказал опасение, что парень не выживет.
— Отвечаешь за него головой, — предупредил Зосим.
Но Микола пропустил слова эсбиста мимо ушей.
Слишком мелкой сошкой был для него бандеровец, имевший невысокое звание чотового. Он отковылял на своем костыле к телеге и достал из нее инструменты.
— Колотите ящик, — неизвестно кому приказал он и, прислонив костыль к оглобле, начал мочиться под ноги коню.
Зосим в ярости пнул попавшуюся на пути деревяшку, но промолчал. Его напарник, испуганно поглядывая на обоих, кинулся таскать из замшелого почерневшего штабеля доски. Через несколько минут эсбист нехотя принялся помогать ему. Микола в дверях сарая молча курил.
Когда все было готово, ящик с Боярчуком закидали досками. Коняга захрипел, но воз тронул и, мотая головой, потащил по ухабистой лесной просеке.
Никто не обмолвился друг с другом словом.
— Пошли, — только и сказал Зосим, когда подвода скрылась в кустах.
Бандеровцы споро зашагали, держа направление на закатывающийся диск солнца. «Мы еще вернемся», — угрюмо и мстительно думал Зосим. «Господи Иисусе, сохрани и помилуй. Ноги моей здесь больше не будет», — одними губами шептал молодой бандеровец.
